Режиссер из 45г IV - Сим Симович

— Потому что Шаболовка — это только экран, — Владимир цинично усмехнулся. — А мне нужна бесконечность. Я хочу, чтобы мой сигнал не просто ползал по земле, а опирался на звезды. Соединив магию телевидения с мощью вашей техники, мы создадим систему влияния, перед которой падет любая идеология. Мы построим мир, где реальность определяется тем, что транслирует мой передатчик с вашей орбиты.

Конструктор резко подошел к сейфу, достал чистый лист бумаги и бросил его на стол.

— Вес? Габариты? Энергопотребление? Пишите спецификации. Я дам вам доступ в сборочный цех. Но учтите: если из-за вашей «игрушки» ракета вильнет хотя бы на градус… я лично замурую вас в фундамент стартового стола на Байконуре.

— Она не вильнет, Сергей Павлович, — Владимир взял ручку. — Она взлетит так высоко, что вы сами удивитесь.

Подписание этого тайного соглашения было коронацией нового союза. В этот вечер телевидение перестало быть просто средством передачи информации. Оно стало частью космической гонки, вторым двигателем, который должен был вытолкнуть страну в будущее. Владимир чувствовал, как послезнание пульсирует в его висках: он только что обеспечил себе право на трансляцию самого главного триумфа XX века.

Выходя из НИИ в морозную ночь, Леманский посмотрел на звезды. Они больше не казались далекими. Теперь они были частью его сетки вещания. Четвертый том жизни входил в фазу «Орбиты влияния». Владимир знал: теперь его власть не ограничивается территорией Союза. Она начинает захватывать само небо.

Вторая студия Шаболовки напоминала в этот вечер не павильон, а операционную будущего. Владимир стоял на режиссерском мостике, глядя сверху вниз на декорации новой программы «Небо становится ближе». Алина превзошла себя: вместо привычных кабинетов с тяжелыми шторами зритель видел футуристическое пространство, залитое холодным индиговым светом. В центре — огромный глобус, подсвеченный изнутри, и парящие на невидимых тросах модели спутников, чей полированный алюминий ловил блики прожекторов.

— Слишком много реальности, Степан, — бросил Владимир в микрофон связи. — Убери четкость на заднем плане. Мне нужна дымка, ощущение бесконечности. Зритель не должен видеть границы студии. Он должен чувствовать, что за спиной Хильды начинается бездна.

Леманский проектировал не научно-популярную передачу. Он проектировал массовый психоз. Он понимал, что в стране, где миллионы людей всё еще живут в коммуналках и стоят в очередях за керосином, нужно дать нечто большее, чем просто «повышение благосостояния». Нужно было дать Мечту, масштаб которой оправдывал бы любые лишения.

Хильда вошла в кадр. На ней был темно-синий закрытый костюм, напоминающий форму офицера связи будущего. Никаких кружев, никакой «женственности» в традиционном понимании. Она выглядела как оракул новой религии.

— Начинаем прогон, — скомандовал Владимир. — Хильда, помни: мы не учим их физике. Мы приобщаем их к тайне. Говори медленнее. Между фразами должен быть слышен гул Вселенной.

Хильда подняла глаза на камеру. Степан медленно вел объектив, создавая эффект парения.

— Мы привыкли смотреть под ноги, — начала она, и ее голос, очищенный фильтрами до кристальной ясности, заполнил аппаратную. — Мы считаем землю своей единственной опорой. Но прямо сейчас над нашими головами, в ледяной пустоте, рождаются скорости, которые скоро сделают время бессмысленным. Человек — это не просто житель Покровки или Урала. Человек — это биологический носитель разума, которому тесно в колыбели.

Владимир следил за мониторами. Он видел, как свет ложится на скулы Хильды, превращая ее лицо в икону. Это был «научный мистицизм». Леманский сознательно смешивал точные данные о реактивной тяге с почти библейским пафосом преодоления земного тяготения.

— Введите музыку, — распорядился Владимир.

Звукорежиссер нажал кнопку, и студию заполнил синтезированный гул — Хильда и Степан в спецотделе «Зеро» потратили недели, чтобы создать эти звуки, модулируя шумы радиоэфира. Это была музыка сфер, пугающая и манящая одновременно.

В аппаратную вошел Коротков. Цензор выглядел растерянным. Он присел на край стула, не решаясь прервать процесс. В его руках был отчет о «настроениях в массах», но сейчас он сам, раскрыв рот, смотрел на экран.

— Владимир Игоревич, — прошептал Коротков в паузе. — Это… это не слишком? Мы ведь еще ничего не запустили. А она говорит так, будто мы уже там. Нас же завалят письмами. Люди начнут спрашивать, когда билеты на Луну начнут продавать.

Владимир обернулся к нему, и в полумраке его улыбка показалась Короткову хищной.

— В этом и смысл, Михаил Петрович. Ожидание победы важнее самой победы. Мы создаем психологический дефицит неба. Когда Королев запустит свою «железяку», страна должна уже год как грезить о ней. Мы продаем им будущее в рассрочку. И пока они смотрят на звезды в моем эфире, они забывают, что у них крыша течет. Это высшая форма лояльности — лояльность к мечте, которую дарует власть.

Коротков кивнул, словно завороженный.

— Но вы ведь… вы ведь сами верите в это? Или это просто… технология?

Владимир снова повернулся к мониторам.

— Технология становится верой, когда ее транслируют правильно. Я не просто верю, Михаил Петрович. Я строю эту реальность. И если для того, чтобы страна стала великой, мне нужно превратить телевидение в наркотик прогресса — я это сделаю.

На экране Хильда подошла к модели ракеты. Ее тонкие пальцы коснулись обтекателя с такой нежностью, будто это была живая кожа.

— Мы стоим на пороге великого Исхода, — произнесла она. — И первый шаг будет сделан здесь.

— Стоп! Снято! — выдохнул Владимир.

В студии вспыхнул дежурный свет, разрушая магию. Хильда устало опустила плечи, Степан отошел от камеры. Но Леманский знал: то, что запечатлела пленка, через три дня взорвет сознание москвичей. Это была инъекция величия, после которой возвращение к серым будням было уже невозможно.

Владимир вышел на павильон. Он подошел к глобусу и крутанул его.

— Завтра запускаем ролики-анонсы. Пять раз в день. Между новостями и концертами. Без объяснений. Только музыка сфер и изображение звездного неба. Пусть привыкают к тишине космоса. Мы начинаем обратный отсчет в головах миллионов.

Леманский чувствовал, как его власть приобретает новое измерение. Он больше не управлял прошлым или настоящим. Он захватил будущее и начал выдавать его порциями, делая себя незаменимым переводчиком с языка богов на язык людей. Космос стал его главным союзником, а Шаболовка — его главным храмом.