Режиссер из 45г IV - Сим Симович

кругу. Он работал без ассистентов, сам крутил фокус, стараясь поймать тот самый блик в глазах пилота, который превращает простого парня в небожителя.

— Володя, — негромко позвал Степан, не отрываясь от видоискателя. — Свет слишком жесткий. У него тени под носом, как у грешника. Нам же нужен ангел?

— Именно, — Владимир подошел к осветителю и сам поправил шторку прибора. — Нам нужен «ангел в шлеме». Сделай так, чтобы свет шел чуть сверху и сзади. Контур должен сиять. Мы создаем не солдата, Степа. Мы создаем икону новой эры.

Леманский подошел к будущему космонавту. Парень выглядел крепким, но сейчас он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Трудно, лейтенант? — улыбнулся Владимир, поправляя ему воротник. — В самолете проще?

— Так точно, Владимир Игоревич, — ответил тот, и его голос оказался именно таким, как нужно: чистым, звонким, с легкой хрипотцой. — Там враг понятен, приборы перед глазами. А тут… будто в церкви на допросе. Зачем это всё?

Владимир взял шлем и бережно надел его на голову пилота. Щелкнули замки.

— Затем, Юра, что твой полет продлится пару часов, а помнить его будут тысячи лет. И то, *как* ты посмотришь в камеру перед стартом, определит, поверят ли нам люди. Ты сейчас не просто испытатель. Ты — лицо страны. Каждая твоя морщинка, каждая улыбка будет разобрана по кадрам во всем мире. Ты должен излучать спокойствие. Такое спокойствие, будто ты каждый день на орбиту за хлебом ходишь.

Владимир вернулся к монитору. На экране возникло изображение: лицо в обрамлении гермошлема. Степан поймал нужный ракурс — отражение софитов в стекле забрала создавало иллюзию далеких звезд.

— Вот оно, — прошептал Леманский. — Посмотри, Степа. Это не просто человек. Это титан.

— А если он не полетит? — спросил Степан, настраивая крупный план. — Королев ведь еще пятерых прислал. Вдруг выберут другого?

— Я выберу его, — отрезал Владимир. — Королев даст мне технику, а я дам ему Лицо. Я уже вижу этот кадр на обложках всех журналов планеты. Мы запишем сейчас десять вариантов «Поехали!». Десять разных интонаций. От бодрой до торжественной.

Владимир нажал кнопку связи.

— Юра, внимание. Забрало закрой. Сейчас я дам тебе команду. Представь: под тобой сто тонн керосина, земля дрожит, а впереди — только черная бездна. Ты спокоен. Ты рад. Ты — первый. Начали!

Пилот замер. Он медленно опустил стекло. В его глазах отразилась вся мощь телевизионного цеха Леманского. Он улыбнулся — той самой искренней, обезоруживающей улыбкой, которую Владимир помнил из своего прошлого.

— Поехали! — звонко произнес лейтенант.

— Стоп! — крикнул Владимир. — Хорошо, но в следующий раз чуть больше восторга. Ты не в трамвай садишься, ты в историю входишь.

В аппаратную вошла Хильда. Она принесла свежие данные по телеметрии из спецотдела, но, увидев картинку на мониторе, замолчала.

— Это он? — спросила она.

— Это он, — Владимир не отрывал взгляда от экрана. — Мы создаем реальность раньше, чем она происходит, Хильда. Американцы будут пытаться догнать нас железом, а мы уже победили их образом. Мы продаем миру мечту, у которой есть конкретные глаза и конкретная улыбка.

Хильда подошла ближе к экрану.

— Ты циничен, Владимир. Ты дрессируешь его как актера.

— Я готовлю его к бессмертию, — Леманский обернулся к ней. — Это разные вещи. Если я не сделаю его идеальным сейчас, в этом пыльном павильоне, то на Байконуре, под прицелом мировых новостей, он может дрогнуть. А мир не прощает дрогнувших героев.

Владимир снова посмотрел на лейтенанта, который в это время пытался почесать нос внутри шлема.

— Степан, еще дубль. Увеличь яркость на контуре. Я хочу, чтобы он буквально светился.

Четвертая сцена завершилась под стрекот кинокамер и гул мощных вентиляторов. Владимир чувствовал: визуальный канон сформирован. Он больше не зависел от случая или удачи Королева. Он создал Икону. И теперь, кто бы ни полетел на самом деле, он будет выглядеть именно так, как решил Леманский в этом закрытом павильоне Шаболовки.

Ночь в Останкино была пропитана запахом сырого бетона и озона. Над строительной площадкой, словно гигантские пальцы, замерли стрелы кранов, а прожекторы, установленные по периметру котлована, пробивали низкие облака, создавая иллюзию световых колонн, уходящих в бесконечность. Владимир Игоревич стоял на временном мостике, нависающем над фундаментной плитой. Здесь, на высоте двадцати метров над землей, ветер был злее, он рвал полы тяжелого пальто и заставлял глаза слезиться.

Рядом с ним, кутаясь в теплый платок поверх рабочего халата, стояла Хильда. Она держала в руках папку с тисненым гербом — итоговый бюджет «Спецобъекта №2», который в узких кругах уже называли «Космическим эфиром».

— Ты видишь это? — Владимир указал рукой на стальную решетку арматуры, уходящую вглубь земли. — Мы заливаем здесь не просто бетон. Мы заливаем фундамент новой религии. Каждая тонна этого металла будет работать на то, чтобы сигнал с Байконура не просто дошел до Москвы, а стал частью сознания каждого человека на планете.

Хильда открыла папку. В свете дежурного фонаря цифры в документах казались нереальными. Суммы, выделенные Политбюро, превышали бюджеты нескольких министерств.

— Здесь подписи всех, Владимир, — тихо произнесла она. — Шепилов, Хрущев, министр связи… Они отдали тебе всё. Но ты понимаешь, что они купили на эти деньги? Они купили не передатчики. Они купили твою голову. Если через год эта башня не транслирует триумф, нас не просто уволят. Нас вычеркнут из списков живых.

Владимир взял папку и, не глядя, прижал ее к груди. Его взгляд был устремлен вверх, туда, где в разрывах туч мерцали холодные звезды.

— Они думают, что контролируют меня этими деньгами, — Леманский цинично усмехнулся. — Но на самом деле это я привязал их к своей орбите. Без моего телевидения их ракеты — это просто дорогие фейерверки в пустыне. Только я могу превратить их страх перед космосом в восторг народа. Я — единственный переводчик с языка их амбиций на язык народной любви.

Он подошел к самому краю мостика. Внизу, в свете прожекторов, копошились рабочие ночной смены, похожие на муравьев, воздвигающих зиккурат.

— Посмотри на эти прожекторы, Хильда, — Владимир указал на лучи, бьющие в небо. — Мы уже сейчас