Режиссер из 45г IV - Сим Симович

тебя по телевизору. Вся страна увидит. Ты только помни, о чем в павильоне договаривались. Камера будет прямо перед лицом. Когда начнется тряска, когда прижмет к креслу — не закрывай глаза. Улыбайся. Даже если будет казаться, что конец. Твоя улыбка — это главный сигнал для народа. Понял?

— Понял, — кивнул лейтенант. — Сделаю. Поехали, значит?

— Поехали, — тихо повторил Владимир.

Ночь на полигоне наступила внезапно, накрыв степь ледяным куполом. Ракета, подсвеченная десятками мощных прожекторов, казалась неземным объектом, застрявшим в текстуре реальности. Владимир не спал. Режиссер бродил между кабельными трассами, проверяя герметичность защитных коробов. Мысли работали четко: расчет времени, углы обзора, моменты переключения камер.

Цинизм, ставший второй кожей, подсказывал: этот запуск — лучший инструмент укрепления личной власти. Но где-то в глубине сознания билось иное чувство — восторг инженера, видящего, как чертежи оживают в реве и пламени.

Степан подошел к Владимиру, протягивая флягу с горячим чаем.

— Всё готово, Володя. Камеры прогреты. Парни на пунктах связи замерли. Завтра либо мы станем главными людьми на планете, либо…

— Станем, Степа, — перебил Владимир. — Другого варианта история не предусмотрела.

Далеко в степи завыли сирены, предупреждая о начале заправки топливом. Над ракетой поплыли белые облака испаряющегося кислорода, окутывая стальное тело мистическим туманом. Владимир посмотрел на часы. До старта оставалось несколько часов. Каждая секунда теперь стоила лет жизни. Телевидение приготовилось к прыжку выше неба.

Первая часть репортажа с Байконура завершилась в звенящем ожидании. Степь замерла перед взрывом, который навсегда изменит мир, и Владимир Леманский уже держал руку на пульте управления этой новой реальностью.

Рассвет над степью поднялся багровый, тяжелый. В бункере управления пахло пылью и перегретыми лампами. Владимир сидел в передвижной аппаратной, втиснутой в бетонную нишу. Перед глазами — стена из двенадцати мониторов. На центральном экране застыло лицо лейтенанта внутри шлема. Юра тяжело дышал, на лбу проступили капли пота, но взгляд оставался ясным.

— Пять минут до пуска, — прохрипел динамик громкой связи.

Степан в соседнем отсеке вцепился в рычаги переключения камер. Хильда замерла у пульта синхронизации, не отрывая глаз от осциллографа. Зеленый луч дрожал, рисуя ритм сердца всей страны.

— Даю сигнал на Шаболовку, — скомандовал Владимир. — Москва, принимайте картинку. Поехали по всей сети.

В миллионах квартир от Владивостока до Калининграда серые экраны мигнули и ожили. Люди замерли у телевизоров. На экранах возник исполинский конус ракеты в клубах белого пара.

— Зажигание!

Земля содрогнулась. Даже через толщу бетона Владимир почувствовал, как завибрировали кости. На мониторах мир потонул в неистовом оранжевом пламени. Камера номер четыре, установленная у самого основания стартового стола, передавала невозможные кадры: ревущий океан огня, разрывающий бетон.

— Уходит! — крикнул Степан.

Ракета медленно, нехотя оторвалась от земли. Владимир переключился на камеру внутри кабины. Лицо Юры начало деформироваться под тяжестью перегрузки. Щеки ввалились, рот приоткрылся, но пилот помнил приказ. Он нашел глазами объектив и выдавил улыбку. Это была страшная, героическая гримаса, которая в этот миг транслировалась на всю планету.

— Скорость в норме. Тангаж, рысканье в допуске, — донесся голос оператора пульта.

И тут картинка дернулась. Экран заполнился цифровым снегом, звук превратился в рваный скрежет.

— Срыв синхронизации! — крикнула Хильда, ее пальцы замелькали над тумблерами. — Вибрация запредельная, передатчик на ракете захлебывается! Владимир, мы теряем Юру!

На главном мониторе изображение пилота рассыпалось на серые полосы. В этот же момент динамик донес панический голос из центра управления:

— Объект отклоняется! Угловая скорость растет! Возможен взрыв второй ступени!

В аппаратной повисла мертвая тишина. Если сейчас на экранах страны ракета превратится в огненный шар, это станет концом не только программы, но и всего, что строил Владимир. Имидж сверхдержавы висел на тонком проволоке телевизионного сигнала.

— Хильда, переходи на резервный цикл «А»! — приказал Владимир. Его голос был сухим и твердым. — Степан, крути запись из павильона. Шестой дубль, крупный план!

— Но Володя, это же подлог! — Степан на секунду замешкался. — В эфире должен быть прямой сигнал!

— В эфире должна быть Победа! — отрезал Владимир. — Крути запись!

Леманский мгновенно перехватил управление пультом. Пока настоящая ракета боролась с гравитацией в радиомолчании, вся страна увидела на экранах идеальную картинку из вчерашнего павильона. Юра, спокойный и сияющий, уверенно докладывал: «Полет проходит нормально. Самочувствие отличное. Вижу Землю».

Владимир монтировал реальность на лету. Он подкладывал звуки реального эфира, очищенные Хильдой от шумов, под изображение, записанное в Москве. Для миллионов зрителей подвиг продолжался без единой запинки.

— Есть захват сигнала! — выдохнула Хильда через сорок секунд, показавшихся вечностью. — Вторая ступень отошла. Ракета выправилась. Идет чистая телеметрия с орбиты.

Владимир мгновенно переключил тумблер обратно на живой сигнал. На экране снова появилось настоящее лицо Юры — мокрое от пота, измученное, но живое. Пилот смотрел в иллюминатор, где на черном фоне медленно поворачивался изгиб голубой планеты.

— Вижу Землю… — прошептал Юра в настоящем эфире. — Красота-то какая, товарищи.

Владимир откинулся на спинку кресла. Рубашка на спине была насквозь мокрой. Он посмотрел на свои руки — они были спокойны. Он только что спас проект, совершив самый масштабный визуальный подлог в истории, и никто, кроме троих людей в этом бункере, никогда об этом не узнает.

Через час, когда капсула благополучно приземлилась в заданном квадрате, в аппаратную вошел Королев. Главный конструктор выглядел постаревшим и абсолютно опустошенным. Он посмотрел на мониторы, где всё еще крутили повторы старта.

— Вы выручили нас, Леманский, — негромко сказал Королев, протягивая руку. — Связь прервалась в самый критический момент. Если бы не ваше «кино», в Москве бы уже пили валерьянку и искали виноватых.

— Народ видел триумф, Сергей Павлович, — Владимир пожал крепкую ладонь. — А подробности… подробности мы оставим для технических отчетов. Телевидение не ошибается.

Леманский вышел из бункера. Степь уже не казалась враждебной. Ветер утих, солнце стояло высоко. Владимир понимал: сегодня он перестал быть просто директором телецентра. Он стал человеком, который редактирует саму историю в режиме реального времени. Он получил право решать, что является правдой, а что — помехами на ленте.

Это была окончательная победа. Шаболовка и Останкино теперь стали незыблемыми столпами империи, а сам Владимир Игоревич