Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Ты циник, Леманский, — тихо сказал Степан. — Но ты самый честный циник из всех, кого я знал. Ты сжег правду, чтобы спасти веру. Наверное, в этом и есть суть власти.

— Власть — это одиночество, Степа, — Владимир посмотрел на свои руки, покрасневшие от холода. — Посмотри на эту башню. Она касается неба, но стоит на земле, в грязи и бетоне. Так и мы. Мы транслируем свет, оставаясь в тени.

Он глубоко вдохнул морозный воздух. В этот миг он почувствовал абсолютное торжество. План, созревший в голове простого попаданца в 1954-м, воплотился в исполинскую конструкцию из стали и смысла. Он переиграл систему, он подчинил себе время, он создал визуальный канон империи.

— Пойдем вниз, — сказал Владимир. — Скоро приедет государственная комиссия. Нужно проверить готовность центрального пульта.

Они начали спускаться по шатким лестницам. Владимир шел первым, уверенно ставя ноги на обледенелые ступени. Он не смотрел вниз, только вперед.

Момент завершился тихим лязгом закрываемого люка. Над Останкино поднялось солнце, освещая вершину башни, которая теперь была самой высокой точкой страны.

Глава 10

Центральный зал управления Останкинским телецентром напоминал внутренность футуристического храма, где вместо алтаря возвышался исполинский пульт из светлого полированного пластика и нержавеющей стали. Воздух здесь был стерилен, высушен мощными кондиционерами и пронизан едва уловимым гулом высокого напряжения. Десятки индикаторов мерцали ровным рубиновым светом, отражаясь в зеркальном граните пола.

Владимир Игоревич Леманский стоял в самом центре этого технологического святилища. Поверх безупречного темно-синего костюма на нем был накинут кипенно-белый халат — символ того, что здесь, на высоте пятисот метров над обыденностью, правят не партийные лозунги, а законы физики и воля творца. Его фигура казалась монументальной и пугающе спокойной на фоне суетящейся свиты.

За спиной Владимира замерла элита империи. Члены Президиума ЦК, маршалы в тяжелых мундирах и министры стояли плотной группой, инстинктивно соблюдая дистанцию в два метра. Они, привыкшие вершить судьбы народов одним росчерком пера, здесь чувствовали себя неловко, почти суеверно. Глядя на бесконечные ряды осциллографов и мерцающие экраны, они видели не технику, а непостижимую магию, ключи от которой принадлежали одному человеку.

— Товарищи, — голос Владимира прозвучал негромко, но благодаря акустике зала он заполнил всё пространство, заставив присутствующих вздрогнуть. — Перед вами не просто антенна. Перед вами нервный узел страны. С этой секунды реальность перестает быть хаотичной. Она становится структурированной. То, что не попадет в объективы моих камер, отныне не существует. То, что мы покажем, станет единственной истиной для миллионов.

Он медленно повернулся к Хрущеву. Первый секретарь, обычно словоохотливый и шумный, сейчас молчал, завороженно глядя на главный рубильник — массивную рукоять из эбонита, венчающую центральную консоль.

— Владимир Игоревич, — подал голос Шепилов, стоявший чуть поодаль. В его интонациях сквозила смесь гордости за своего протеже и нарастающего, ледяного страха. — Пора. Страна ждет сигнала.

Леманский не ответил. Он подошел к пульту и положил руку на рукоять. Металл был холодным. Владимир чувствовал, как по жилам башни, сквозь тонны бетона и километры кабелей, пульсирует готовность к прыжку. Он ощущал себя хирургом, держащим скальпель у самой сонной артерии нации.

— Смотрите на мониторы, — скомандовал Владимир.

Он плавно, с почти религиозной торжественностью, потянул рубильник вниз.

Раздался глубокий, утробный гул — звук пробуждающихся передатчиков. В тот же миг на гигантской стене из видеомониторов вспыхнул свет. Сначала это был «белый шум», но через секунду он кристаллизовался в изображение. Десятки экранов показали одну и ту же картинку: заснеженную вершину башни, уходящую в бездонное небо, а затем — панораму Москвы, залитую рассветным солнцем.

Сигнал ушел. В этот момент в сотнях тысяч квартир, в клубах, на вокзалах и в заводских цехах люди увидели этот свет. Единый импульс прошил пространство от Балтики до Тихого океана.

Владимир смотрел на лица вождей. На их лицах читался восторг, сменившийся тихим ужасом осознания. Они поняли, что Леманский только что вручил им власть, о которой они не смели мечтать, но одновременно он стал хозяином этой власти. Без этого человека, без его пультов и его магии, они снова превратятся в простых смертных, чей голос не долетает дальше кремлевской стены.

— Теперь вы — боги, — произнес Владимир, глядя на Хрущева. В глазах Леманского не было радости, только холодное превосходство антигероя, знающего цену своей сделки. — Но помните: боги живут до тех пор, пока в них верят. А веру в вас отныне транслирую я.

Хрущев попытался улыбнуться, но его взгляд наткнулся на непроницаемую маску лица Владимира. Леманский больше не был их слугой. Он не был их соратником. Он стал Архитектором Иллюзий, демиургом, который запер всю страну в одну огромную телевизионную студию.

— Поздравляю, Владимир Игоревич, — прохрипел маршал Жуков, первым нарушив тишину. — Это мощнее любой артиллерии.

— Это и есть артиллерия, маршал, — Владимир отошел от пульта, снимая белый халат и бросая его на руки подбежавшему референту. — Только бьет она прямо в мозг, не оставляя воронок.

Он шел к выходу из зала через расступившуюся толпу сановников. Они кланялись ему — кто-то из уважения, кто-то из страха, но все без исключения чувствовали исходящий от него холод. Владимир не смотрел на них. Его взгляд был устремлен вперед, в то будущее, которое он только что отредактировал окончательно и бесповоротно.

Коронация в бетоне завершилась. Башня ожила, пронзив небо стальной иглой. Теперь мир принадлежал тому, кто контролирует картинку. Владимир Леманский вышел в пустой коридор, и звук его шагов эхом разнесся по этажам Останкино — храма, где он стал верховным жрецом и единственным судьей.

Машина скользила по ночной Москве, беззвучно разрезая густой кисельный туман. В салоне «зима» пахло дорогой кожей и холодным металлом. Владимир Игоревич смотрел в окно, но видел не город, а бесконечную сетку координат, которую он набросил на эту страну. Останкинская игла осталась позади, но он всё еще чувствовал ее вибрацию в кончиках пальцев. Он был на пике. Он был солнцем, вокруг которого вращались планеты министерств и управлений.

Но когда лимузин остановился у дома на Покровке, это ощущение величия вдруг осыпалось сухой штукатуркой.

Владимир поднялся на этаж. Тяжелая дубовая дверь открылась бесшумно. В квартире царила та особенная, стерильная тишина, которая бывает только в музеях или в склепах. Здесь не пахло