Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Он прошел в гостиную. Люстра из чешского хрусталя была выключена, лишь в углу мерцал экран телевизора «Темп» — подарок самого Леманского. На экране без звука шла хроника сегодняшнего открытия башни. Черно-белый Владимир на экране, монументальный и безупречный, пожимал руки вождям.

— Ты опоздал на вечность, Володя, — раздался тихий, лишенный эмоций голос.

Алина сидела в глубоком кресле, ее фигура почти сливалась с тенями. В руках она держала бокал, в котором тускло поблескивала прозрачная жидкость. Она не смотрела на мужа, ее взгляд был прикован к беззвучному двойнику Леманского на экране.

— Был запуск, Аля. Ты же видела, — Владимир бросил портфель на диван. Движение вышло резким, лишним в этой тишине. — Весь мир видел.

— Весь мир видел передачу, — Алина медленно повернула голову. Ее лицо, когда-то живое и порывистое, теперь напоминало посмертную маску из белого мрамора. — А я видела, как из этого дома окончательно ушел человек. Знаешь, Юра сегодня спрашивал, почему папа в телевизоре кажется добрее, чем папа в коридоре. Что мне ему ответить? Что папа стал радиоволной?

Владимир подошел к окну, заложив руки за спину.

— Я строил это для них, Алина. Чтобы они жили в стране, которой можно гордиться. Чтобы их не раздавила серость, в которой жили мы.

— Не лги хотя бы здесь, — она резко встала, и лед в бокале звякнул, как погребальный колокольчик. — Ты строил это для себя. Тебе мало было контроля над студией, тебе нужен был контроль над небом. Ты превратил нашу жизнь в декорацию. Посмотри на эту квартиру. Здесь всё — реквизит. Даже дети боятся лишний раз вздохнуть, чтобы не испортить твой идеальный кадр.

— Они в безопасности, — отрезал Владимир. Его голос стал тем самым стальным инструментом, которым он читал нотации министрам. — Они обеспечены так, как никто в этой стране.

— Они мертвы внутри, Володя. Как и я.

Алина подошла к нему вплотную. От нее пахло горечью и краской. Она коснулась его щеки кончиками пальцев, но тут же отдернула руку, словно обжегшись о холодный экран.

— Знаешь, в чем твоя беда? — прошептала она. — Ты так привык монтировать правду, что сам поверил в свой финальный монтаж. Ты стер всё живое, всё слабое, всё сомневающееся. Ты стал антигероем собственной пьесы. Великим, недосягаемым… и абсолютно пустым.

— Я сделал выбор, — Владимир повернулся к ней. В его глазах не было ни раскаяния, ни боли. Только бесконечная усталость человека, который несет на плечах небо. — И ты знала, на что мы идем. Когда я жег пленки на Шаболовке, когда я шел по головам — я делал это, чтобы у нас был этот дом.

— У нас нет дома, — Алина горько усмехнулась и указала на телевизор. — У нас есть только трансляция.

Она развернулась и ушла в свою мастерскую, плотно закрыв дверь. Владимир остался стоять в темноте гостиной. На экране его двойник продолжал улыбаться миллионам людей, обещая им светлое будущее.

Он подошел к телевизору и положил руку на теплый кинескоп. Статическое электричество кольнуло пальцы. Владимир почувствовал странное, пугающее родство с этим стеклянным ящиком. Он сам стал этим ящиком — источником света, который не греет.

Из детской донесся короткий плач и тут же стих. Владимир сделал шаг к двери, но остановился. Он понял, что не знает, что сказать сыну. Любое его слово теперь звучало как цитата из передовицы. Он отредактировал себя так глубоко, что живая ткань души была заменена магнитным слоем ленты.

Он сел в кресло, которое только что покинула жена. В комнате было холодно. Останкинская башня за окном пронзала ночь, и Владимир знал, что сейчас, в эту самую секунду, тысячи людей засыпают с его именем на устах, завороженные его ложью.

— Пусть так, — прошептал он в пустоту. — Если это цена — я ее заплачу.

Владимир Леманский, хозяин империи иллюзий, сидел в своем роскошном мраморном склепе, окруженный призраками семьи, которую он принес в жертву своей великой вертикали. Он был победителем. И он был абсолютно один.

Дача в Валентиновке тонула в сизо-черном мареве подмосковной ночи. Заиндевевшие сосны стояли недвижно, напоминая зазубренные копья, охраняющие покой хозяина. Снег под ногами скрипел сухо и враждебно. Владимир Игоревич сидел в глубоком плетеном кресле на веранде, набросив на плечи тяжелую дубленку. Перед глазами расстилалась пустота зимнего сада, разрезаемая лишь тусклым светом единственного фонаря у ворот.

Скрежет тормозов за забором нарушил мертвую тишину. Тяжелая калитка лязгнула, пропуская гостя. Дмитрий Трофимович Шепилов шел по дорожке медленно, кутаясь в длинное пальто с каракулевым воротником. Бывший покровитель выглядел осунувшимся; в движениях сквозила неуверенность человека, внезапно осознавшего, что почва под ногами превратилась в зыбучий песок.

— Не спится, Владимир? — Шепилов остановился у ступеней веранды, тяжело дыша. Пар от дыхания густым облаком повис в морозном воздухе.

— Воздух здесь чище, чем на Шаболовке, Дмитрий Трофимович, — ответил Леманский, не поднимая головы. Голос звучал ровно, как гул работающего трансформатора. — Проходите. Чай остыл, но коньяк еще сохранил градус.

Шепилов поднялся на веранду и присел на край соседнего стула. Старый партиец долго молчал, вглядываясь в профиль человека, которого сам когда-то вытащил из безвестности.

— В Кремле шепчутся, — начал наконец Шепилов, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Говорят, Останкинский узел стал государством в государстве. Жалуются, что спецотдел «Зеро» перехватывает доклады раньше, чем те попадают на стол к Первому. Никита Сергеевич недоволен такой осведомленностью. Слишком много власти в одних руках, Володя. Слишком много.

Владимир медленно повернул голову. В полумраке глаза казались двумя бездонными провалами, лишенными тепла.

— Власть — это не кабинет и не мандат, Дмитрий Трофимович. Власть — это монополия на интерпретацию событий. Если я завтра решу, что курс партии сменился, через час об этом будет знать каждый обладатель телевизора. А через два часа это станет единственно возможной реальностью. Вы сами учили: идеология должна быть наступательной. Вот я и наступаю. По всем фронтам.

— Ты заигрываешься! — Шепилов ударил ладонью по столу, заставив бокалы жалобно звякнуть. — Партия дала тебе ресурсы, чтобы ты был ее голосом, а не ее судьей. Есть