Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Инженеры начали расходиться лишь под утро, когда серое небо над «Рубином» стало светлеть. Но даже уходя, люди оборачивались на светящуюся точку в глубине лаборатории. Владимир остался один у пульта, вслушиваясь в затихающий гул ламп. Он знал, что впереди — изнурительные битвы в кабинетах Госплана, борьба за фонды и металл, конфликты с военпредами. Но здесь, в тишине КБ, истина была предельно проста: он зажег свет, который невозможно будет погасить никакими указами. Это была его личная победа над холодом истории, его вклад в уют вселенной, которую он так долго и цинично перекраивал под себя. Теперь свет «Горизонта» принадлежал не ему, а тем миллионам, чьи лица скоро озарятся мягким янтарным сиянием в тишине вечерних квартир.

Март принес с собой колючие ветры и серую хлябь, но в кабинетах Госплана и Министерства финансов воцарилась атмосфера раскаленного металла. Владимир Игоревич Леманский, вооружившись графиками и первым серийным образцом «Горизонта», шел на штурм последней крепости — косной бюрократической системы ценообразования. В высоких залах с лепниной и ковровыми дорожками пахло казенным сукном и страхом перед переменами. Чиновники в серых костюмах смотрели на приземистый деревянный ящик с недоверием, словно в лабораторию занесли неопознанный снаряд.

— Товарищи, экономика вопроса проста, как три копейки, — Владимир чеканил слова, меряя шагами зал заседаний. — Если мы сохраним текущую цену в полторы тысячи рублей, телевизор останется игрушкой для партийной верхушки и профессуры. Но если мы уроним цену до четырехсот рублей и введем систему беспроцентной государственной рассрочки на два года, мы получим мгновенный охват всей страны.

— Помилуйте, Владимир Игоревич, это же дыра в бюджете размером с Каспийское море! — заместитель министра финансов нервно теребил дужку очков. — Кто покроет убытки заводов? Кто заплатит за медь, за стекло, за древесину?

— Заплатит идеологическая стабильность, — Леманский остановился, опершись руками о край массивного стола. — Посчитайте, сколько государство тратит на содержание сети лекторских бюро, передвижных агитпунктов и издание миллионов тонн макулатуры, которую никто не читает. Телевизор «Горизонт» заменяет всё это одним нажатием кнопки. Это прямая трансляция государственной воли в сознание гражданина, пока тот сидит в уютных тапочках у себя в гостиной. Мы не продаем товар. Мы покупаем внимание и лояльность народа. В рассрочку. По десять рублей в месяц.

Аргументация была беспощадной. Леманский использовал свое влияние, подкрепленное негласной поддержкой Хрущева, как таран. К концу недели постановление о «народном телевизоре» было подписано. Профсоюзные комитеты по всей стране получили директивы: выдавать «Горизонты» рабочим передовых производств в первую очередь, с вычетом платежей из заработной платы. Финансовая пропасть превратилась в мост, по которому свет «Горизонта» двинулся в массы.

На заводе «Рубин» и еще на трех перепрофилированных оборонных предприятиях Урала закипела жизнь. Конвейерные ленты, еще вчера выдававшие узлы для прицелов и радарных установок, теперь заполнились бесконечными рядами светлых деревянных корпусов. Владимир лично присутствовал при запуске первой массовой линии. Огромный цех гудел, как потревоженный улей. Запах свежего мебельного лака стоял такой плотный, что казался осязаемым. Тысячи женщин-монтажниц в белых косынках быстрыми, отточенными движениями вставляли платы, припаивали контакты и протирали стеклянные колбы кинескопов мягкой фланелью.

В этом ритме созидания не было прежнего надрыва «строек века». Здесь царило ощущение причастности к созданию чего-то очень личного, почти интимного. Рабочие знали: этот прибор поедет не на секретный объект, а в такую же квартиру, как их собственная.

Когда первый эшелон с готовой продукцией, украшенный кумачовыми плакатами, медленно отвалил от заводской платформы под звуки марша, Владимир почувствовал, как в горле встал комок. Это была не административная победа. Это был момент, когда его циничная стратегия контроля окончательно облеклась в форму человеческого блага.

— Куда направим первую партию? — спросил Степан, стоя рядом с Леманским на перроне. Оператор выглядел непривычно бодрым, его камера на плече ловила блики солнца на свежеокрашенных вагонах.

— В Перово. В бараки строителей метро, — ответил Владимир. — Хочу увидеть, как это работает там, где нет ничего, кроме усталости.

Спустя два дня тяжелый лимузин Леманского, нелепо смотрящийся среди грязи и весенних луж, остановился у длинного приземистого строения из серого кирпича. Это был типичный рабочий барак: общая кухня, длинный коридор и десятки тесных комнат-клетушек. Сопровождающие рабочие несли в руках большую картонную коробку, перевязанную пеньковой веревкой.

В комнате старого монтажника-высотника Федора Петровича было тесно и чисто. Запахло жареной картошкой и старыми книгами. Хозяин, крепкий старик с лицом, похожим на кору дуба, смотрел на нежданных гостей с опаской и недоумением.

— Это вам, Федор Петрович. От государства. За сорок лет на стройках, — Владимир шагнул вперед, лично помогая распаковывать аппарат.

Телевизор встал на колченогий стол, накрытый чистой, накрахмаленной салфеткой. Светлое дерево корпуса мгновенно преобразило убогую обстановку, став единственным ярким пятном в комнате. Пока техники возились с установкой коллективной антенны на крыше, в дверях собрались соседи. Дети, старики, женщины в халатах — все замерли в коридоре, боясь зайти в святилище, где сейчас должно было произойти чудо.

— Включайте, — тихо произнес Владимир.

Федор Петрович дрожащей рукой повернул ручку. Сначала раздался мягкий гул прогревающихся ламп. Затем экран наполнился тем самым янтарным, теплым светом, о котором так долго спорили в КБ. Появились помехи, сменившиеся четкой картинкой. Транслировали концерт народных песен. Звук — чистый и глубокий — заполнил тесную комнату.

Старик медленно опустился на табурет. Его глаза, привыкшие смотреть на мир сквозь пыль строек, вдруг увлажнились. Он осторожно, кончиками пальцев, коснулся теплого деревянного бока «Горизонта».

— Окно… — прошептал Федор Петрович. — Как же это… всё по-настоящему. Будто и нет этого барака вокруг.

Дети в коридоре восторженно закричали. Соседи начали робко входить, рассаживаясь прямо на полу. В комнате стало тесно, но это была не та теснота, что душит, а та, что объединяет. Владимир стоял в углу, в тени, наблюдая за этой сценой. Он видел, как на лицах этих людей, изможденных бытом и тяжелым трудом, расцветает нечто забытое — вера в то, что мир может быть красивым, доступным и добрым.

Они смотрели не на пропаганду. Они смотрели на свет, который Владимир привез им в подарок. В этот миг Леманский понял, что его расчет на «лояльность через уют» оправдался на тысячу процентов. Но важнее было другое: он сам, глядя на отражение янтарного света в глазах маленькой девочки, сидевшей на коленях у деда,