Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Владимир Игоревич остановился у одного из ящиков, вскрытого для финальной выборочной проверки. Внутри, окутанный мягкой бумагой, покоился аппарат. Свет ламп играл на лакированной поверхности березового шпона, подчеркивая благородную текстуру древесины. Янтарное стекло кинескопа смотрело на Архитектора иллюзий глубоким, неподвижным взглядом. В этом отражении не было ни страха, ни упрека — только готовность стать проводником чужой воли.

Пальцы коснулись прохладной ручки переключения каналов. Раздался четкий, сухой щелчок. Этот звук был приятнее любой музыки, так как означал безупречную работу механизмов, созданных в нечеловеческих условиях уральской лихорадки. Владимир Игоревич чувствовал себя полководцем, проводящим смотр войск перед генеральным сражением. Но солдатами в этой войне были не люди в шинелях, а вакуумные лампы и резисторы, упакованные в уютные деревянные корпуса.

— Качество пайки проверено на десяти процентах партии, — раздался тихий голос Хильды, вышедшей из тени штабелей. — Отказов нет. Уральская сборка оказалась надежнее столичной. Люди работали так, словно делали это для собственных матерей.

Владимир Игоревич кивнул, не оборачиваясь. Взгляд был устремлен вглубь склада, где в полумраке скрывались еще тысячи таких же ящиков.

— Это и есть настоящий фундамент, — произнес Владимир Игоревич, и голос приобрел странную, почти сакральную глубину. — Не сталь, не уголь и даже не нефть. Настоящий капитал современности — это контроль над вечерним временем человека. Эти коробки купят нам десятилетия стабильности. Мы дали народу не просто прибор. Мы дали право на мечту, которая транслируется по расписанию.

Степан, стоявший поодаль у входа, не поднимал камеру. Оператор понимал, что этот момент слишком интимен для хроники. В тишине склада отчетливо ощущалось превращение обычного администратора в демиурга новой реальности. Владимир Игоревич больше не принадлежал системе; система начала принадлежать замыслам Архитектора.

Внутренняя рефлексия подсказывала: проделанный путь от чертежей в КБ до этих бескрайних складов изменил саму структуру личности Леманского. Цинизм никуда не исчез, но он обрел форму созидательной необходимости. Каждое «синее окно», которое зажжется завтра в тайге или в степи, станет кирпичом в стене, защищающей этот мир от хаоса.

Владимир Игоревич подошел к огромным воротам ангара и нажал на кнопку привода. Металлические створки с тяжелым скрежетом поползли в стороны, открывая панораму ночного Свердловска. Город дышал огнями заводов, не подозревая, что его судьба уже решена здесь, в тишине склада. На горизонте занималась холодная заря нового дня.

— Отгружайте последний эшелон на Владивосток, — последовала команда, адресованная начальнику караула. — Срок доставки — две недели. Никаких остановок. Никаких проверок в пути. Этот груз важнее продовольствия.

Склады начали пустеть. Мощные автопогрузчики засновали между рядами, подхватывая поддоны и увозя их к железнодорожным платформам. Владимир Игоревич стоял на пороге, провожая взглядом каждую партию. С каждой минутой ощущение власти росло, заполняя всё существо. Это был триумф воли над материей, идеи над косностью.

Золотой запас империи иллюзий пришел в движение. Архитектор смотрел вслед уходящим машинам, осознавая: нация уже не будет прежней. С этого момента и навсегда реальность будет определяться тем, что покажет «Горизонт». Глава о борьбе за производство была завершена. Впереди ждала самая сложная задача — научить миллионы людей видеть мир глазами Леманского.

Пятая сцена двенадцатой главы растворилась в утреннем тумане, поглотившем последние грузовики. На пустом полу склада осталась лишь горсть древесной стружки — скромный след великого превращения стали в свет.

Глава 13

Кабинет Министра финансов СССР Арсения Зверева напоминал склеп, где вместо мощей хранились государственные ассигнации. Высокие потолки с потемневшей от времени лепниной нависали над посетителями гранитной плитой, а тяжелые бархатные портьеры наглухо перекрывали доступ дневному свету, словно солнце могло обесцветить драгоценные чернила на финансовых ведомостях. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом сургуча, старой бумаги и канцелярского клея. На массивном дубовом столе, покрытом зеленым сукном, высились бастионы из папок, счетов и сводок Госплана.

Министр Зверев, человек сухой и желчный, с лицом, напоминающим пергамент, сидел за этой баррикадой, нервно постукивая костяшками пальцев по деревянной раме счетов. Напротив, в кресле для посетителей, расположился Владимир Игоревич Леманский. Архитектор телевизионной империи выглядел в этих стенах чужеродным элементом — слишком живым, слишком опасным и пугающе спокойным.

— Это безумие, граничащее с вредительством, — голос Зверева скрипел, как несмазанная петля. — Продавать сложнейший электронный прибор ниже себестоимости? Субсидировать каждый проданный «Горизонт» на двести рублей из казны? Министерство финансов не благотворительная богадельня. Бюджет на текущий год сверстан с точностью до копейки. Денег на покрытие этой авантюры нет и не будет.

Владимир Игоревич не шелохнулся. Взгляд Леманского скользил по корешкам гроссбухов, стоящих в шкафах. Финансист видел убытки. Владимир видел инвестиции в тотальный контроль.

— Арсений Григорьевич оперирует категориями бухгалтера, а ситуация требует мышления стратега, — произнес Владимир Игоревич, доставая из портфеля не финансовую смету, а серую папку с грифом КГБ. — Деньги — это всего лишь бумага. Стабильность режима — вот единственная валюта, которая имеет реальный вес. Взгляните на отчеты о настроениях в рабочей среде. Рост недовольства ценами, пьянство от безысходности, опасные разговоры в курилках. Люди требуют хлеба и зрелищ. Хлеб дает сельское хозяйство. Зрелища обязан дать «Горизонт».

Папка легла на зеленое сукно поверх финансовых отчетов. Зверев брезгливо коснулся серого картона, словно тот был заражен чумой.

— Телевизор за четыреста рублей — это всё равно дорого для слесаря с зарплатой в восемьдесят, — парировал министр, пытаясь вернуть разговор в русло цифр. — Даже если снизить цену, народ не побежит в магазины. У людей нет накоплений. Склады будут забиты, а казна получит дыру размером с Байкал.

— Именно поэтому вводится система «Целевой государственной рассрочки», — Владимир Игоревич подался вперед, и тень от фигуры накрыла стол министра. — Предлагается не просто продавать товар. Предлагается выдавать «окно в мир» за символический первый взнос. Десять рублей. Десять рублей, Арсений Григорьевич, и аппарат стоит в квартире. Остальное вычитается из зарплаты автоматически, через бухгалтерию предприятия, в течение двух лет.

Зверев снял очки и начал протирать стекла замшевой тряпочкой. Руки министра дрожали.

— Вы хотите превратить всё взрослое население страны в должников? — тихо спросил финансист. — Это кабала.

— Это привязанность, — жестко отрезал Владимир. — Человек, который должен государству за свое вечернее счастье, становится образцовым гражданином. Рабочий будет держаться за место, чтобы не потерять право на рассрочку. Семьянин будет спешить домой, к экрану, а не в пивную.