Режиссер из 45г IV - Сим Симович

поток. Толпа расступалась перед счастливым обладателем, провожая фигуру взглядами, полными черной зависти и обожания. В этом взгляде читалось признание нового статуса: человек с телевизором становился существом высшего порядка.

Степан опустил камеру, вытирая пот со лба. Оператор выглядел ошеломленным. Снимать войну было проще, чем снимать это добровольное безумие.

— Это страшнее танков, Володя, — прошептал соратник. — Мы дали им идола. И они готовы продать за него душу.

— Не душу, Степа. Всего лишь внимание, — ответил Владимир Игоревич, отворачиваясь от перил. — Внимание — это новая нефть. И теперь мы качаем её в промышленных масштабах.

Гул в зале не стихал. Горы коробок у стены таяли на глазах, а стопки подписанных кредитных договоров росли, превращаясь в бумажные башни. Каждая подпись в этих листах означала еще одну квартиру, куда сегодня вечером войдет голос Леманского. Штурм «Культтоваров» состоялся. Страна, забыв о гордости и бережливости, выстроилась в очередь за правом смотреть на мир через янтарное стекло, купленное в долг. Вторая сцена завершилась триумфом жадности, ставшей фундаментом тотального контроля.

Длинный, изогнутый коридор коммунальной квартиры на Сретенке напоминал мрачный туннель, ведущий в недра бытового чистилища. Воздух здесь висел тяжелыми пластами, пропитанными вековечным запахом жареного лука, сырой побелки, нафталина и кипяченого белья. Ржавые велосипедные колеса торчали из стен, словно ребра доисторических животных, а горы галош и валенок у дверей создавали полосу препятствий для любого проходящего. Тусклая лампочка под потолком, покрытая слоем жирной пыли, едва разгоняла сумерки, царившие здесь даже в полдень.

Резкий звонок в дверь разрезал сонную тишину послеобеденного времени. На пороге возникли две фигуры в безупречно чистых синих комбинезонах с яркой эмблемой «Мостелемонтаж». Появление мастеров в униформе контрастировало с облупленными обоями и потрескавшимся паркетом так же сильно, как появление космонавтов в деревенской избе. В руках старшего монтажника покоилась объемная коробка, которую человек нес не как бытовой прибор, а как священный ковчег завета.

Дверь в комнату семьи Смирновых распахнулась настежь. Процессия двинулась по скрипучему полу, сопровождаемая скрипом открывающихся соседских дверей. Головы жильцов высовывались из смежных комнат. Глаза обитателей коммуналки наполнились смесью жгучей зависти и благоговейного любопытства. Приобретение «Горизонта» воспринималось событием планетарного масштаба, затмевающим свадьбы и похороны.

Процедура установки напоминала хирургическую операцию. В комнате Смирновых — тесном пенале с высоким потолком, заставленном шкафами и железными кроватями — началось священнодействие. Старый комод был освобожден от кружевных салфеток и фарфоровых слоников. Место готовилось для нового идола.

Главное действие заключалось не в водружении аппарата, а в монтаже коммуникаций. Согласно инструкции, разработанной лично Леманским, «Горизонт» запрещалось включать в обычную сеть напрямую. Мастера с деловитым гудением просверлили стену, поднимая облака кирпичной пыли. У окна была намертво прикручена массивная распределительная коробка с серой свинцовой пломбой. Внутри пластикового кожуха тихо гудел частотный фильтр и стабилизатор — «Троянский конь» спецотдела «Зеро». Это устройство отсекало любые помехи и блокировало возможность приема незарегистрированных частот, превращая телевизор в односторонний канал связи с государством.

Наконец, сам «Горизонт» занял почетное место. Корпус из светлой карельской березы сиял лаком, стыдя своим совершенством окружающую убогость. Янтарное око кинескопа пока оставалось темным, но само присутствие предмета мгновенно изменило геометрию пространства. Комната перестала быть местом для сна и еды. Помещение превратилось в зрительный зал.

Щелчок тумблера прозвучал как выстрел стартового пистолета. Мягкий, нарастающий гул заполнил тишину. Экран вспыхнул теплым, медовым светом, заливая лица присутствующих золотистым отблеском. Изображение настроечной таблицы стабилизировалось мгновенно. Глава семьи, угрюмый заводской сменщик с мозолистыми руками, вытер ладони о брюки, не смея дышать. Дети замерли на полу, открыв рты. Супруга прижала ладони к щекам, словно перед иконой.

Границы квартиры начали растворяться. Соседи с коммунальной кухни, забыв о кипящих чайниках и убегающих супах, начали просачиваться в открытую дверь. Стулья приносились из коридора. Табуретки занимались с боем. Традиционный вечерний галдеж, споры о счетах за газ, сплетни и перебранки — все звуки исчезли, поглощенные магией светящегося прямоугольника.

Центр тяжести коммунальной жизни сместился безвозвратно. Круглый обеденный стол, раньше служивший местом сбора и разговоров, превратился в досадную помеху, загораживающую обзор. Тридцать пар глаз были прикованы к одной точке. Люди сидели плечом к плечу — те, кто еще вчера не здоровался друг с другом, теперь были объединены общим лучом света.

На экране началась трансляция мультфильма. Яркие, четкие образы плясали под стеклом. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком из динамика. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга. Социальные связи, строившиеся годами на кухне, рвались, уступая место вертикальной связи с эфиром.

«Троянский конь» успешно вошел в ворота повседневности. Красивый деревянный ящик не просто украсил интерьер. Аппарат начал диктовать ритм жизни, вытесняя мысли и беседы. Государство перешагнуло порог спальни, удобно устроилось в красном углу и начало вещать. Установка была завершена. Монтажники молча собрали инструменты, подписали акт приемки и вышли, оставив за спиной загипнотизированную толпу. Дверь в комнату закрылась, но свет «Горизонта» продолжал пробиваться сквозь щели, сигнализируя о том, что крепость частной жизни пала без единого выстрела. Третья сцена завершилась полной капитуляцией быта перед сияющей пустотой экрана.

Главная аппаратная Останкинского телецентра, погруженная в полумрак, напоминала капитанский мостик межгалактического крейсера, зависшего над спящей планетой. Десятки мониторов, выстроенных полукругом, мерцали зеленоватым и голубым светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени на полированные панели пультов. Воздух здесь был стерилен, охлажден кондиционерами и насыщен запахом озона, исходящим от высоковольтных узлов. Владимир Игоревич стоял в центре зала, скрестив руки на груди. Взгляд Архитектора скользил по экранам, считывая пульс эфира.

Стрелки настенных часов, синхронизированных с эталонным временем обсерватории, неумолимо приближались к отметке девятнадцать ноль-ноль. Этот момент должен был стать поворотной точкой. Прежняя сетка вещания, наполненная бесконечными докладами о выплавке чугуна, лекциями по агрономии и сухими сводками новостей, уходила в прошлое. На смену идеологической кувалде приходил эфирный наркоз — мягкий, обволакивающий и сладкий.

— Готовность номер один, — голос режиссера эфира прозвучал в динамиках сухо, но с ноткой скрытого волнения. — Переход на сетку «Б». Запуск развлекательного блока через три, две, одну…

Тумблер щелкнул. Лампа «В эфире» над входом вспыхнула тревожным алым цветом. Сигнал, усиленный мощными передатчиками, рванулся вверх, к шпилю башни, чтобы оттуда дождем пролиться на города и поселки.

На контрольных мониторах исчезла заставка с серпом и молотом. Вместо привычного диктора с каменным лицом, читающего передовицу «Правды», на экранах закружилась веселая заставка. Зазвучала легкая, игривая музыка, сменившаяся