Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Невидимая волна накрыла страну. В тысячах квартир, от московских высоток до бараков на окраинах, произошла мгновенная перемена атмосферы. Усталые люди, только что вернувшиеся со смены, раздраженные давкой в транспорте и бытовыми неурядицами, замерли. Ложки зависли над тарелками с супом. Разговоры оборвались на полуслове.

В тесной кухне на проспекте Мира назревал семейный скандал. Муж, пришедший навеселе, уже набрал в грудь воздуха для ответного крика, а жена сжимала в руках мокрое полотенце. Но вдруг из комнаты, где стоял новенький, купленный в рассрочку «Горизонт», донеслась знакомая мелодия. Гнев мгновенно испарился, вытесненный рефлекторным любопытством. Супруги, забыв о взаимных претензиях, потянулись к источнику звука, как мотыльки к огню. Через минуту ссора была забыта. Люди сидели рядом на диване, глядя в янтарное око, и смеялись над приключениями экранных героев. Бытовая ненависть растворилась в эфире.

Улицы городов начали пустеть. Дворовая шпана, обычно оккупировавшая лавочки и подъезды, исчезла, словно смытая дождем. Хулиганы, карманники и просто слоняющиеся без дела граждане теперь сидели по домам, прикованные к «Горизонтам» и коллективным экранам в красных уголках. Город погружался в странную, неестественную тишину. Исчез гул голосов, стих стук домино во дворах, реже хлопали двери подъездов.

Владимир Игоревич перевел взгляд на панель технического контроля, где отображались данные, поступающие от диспетчеров Мосэнерго. Это была новая система обратной связи — «Индекс интереса».

— Смотрите на амперметры, — тихо произнес Леманский, указывая на приборы. — Это кардиограмма нации.

Стрелки приборов, показывающих нагрузку на бытовую электросеть, поползли вверх. График рисовал крутую дугу. Потребление электричества росло лавинообразно. В то же время на соседнем пульте, куда стекались сводки дежурной части милиции, телефоны молчали. Количество вызовов на бытовые драки, пьяные дебоши и уличные грабежи упало практически до нуля.

Страна принимала дозу. Эфирный наркоз действовал безотказно. Вместо того чтобы выплескивать агрессию, решать проблемы или задавать неудобные вопросы, население добровольно погружалось в сладкий сон наяву. Телевизор стал универсальным глушителем реальности. Холод в квартирах, дефицит продуктов, усталость — всё отступало на второй план, когда на экране Любовь Орлова пела о светлом будущем.

Степан, стоявший у панорамного окна аппаратной, смотрел на ночную Москву. Город внизу напоминал гигантскую плату, где в окнах домов горел один и тот же мерцающий свет. Синхронизация была пугающей. Миллионы людей в эту секунду смеялись над одной и той же шуткой, испытывали одни и те же эмоции, диктуемые из этой комнаты.

— Мы украли у них вечер, — прошептал оператор, не отрываясь от стекла. — Мы заменили их жизнь нашей картинкой.

— Мы подарили им покой, — возразил Владимир Игоревич, подходя к пульту. — Посмотри на сводки. Никакой поножовщины в Марьиной Роще. Никаких драк в парке Горького. Тишина. Люди счастливы, потому что им не нужно думать. Им нужно только смотреть.

Леманский чувствовал, как власть перетекает из кабинетов Кремля сюда, в эту прохладную комнату. Настоящее управление государством теперь осуществлялось не указами и расстрелами, а сеткой вещания. Изменение жанра фильма могло успокоить бунт надежнее, чем полк солдат. Замена новостей на концерт могла поднять производительность труда лучше, чем премиальные.

Экран центрального монитора показывал финальные титры комедии. Нагрузка на сеть чуть упала — люди пошли ставить чайники, — но через минуту снова поползла вверх. Начиналась программа «Голубой огонек». Иллюзия уюта, созданная в студии, транслировалась в каждый дом, создавая фантомное ощущение благополучия.

Владимир Игоревич откинулся в кресле. «Эфирный наркоз» оказался самым мощным оружием в истории. Страна не спала, но и не бодрствовала. Страна находилась в состоянии управляемого транса. Лекарство от реальности было доставлено каждому пациенту прямо на дом, упакованное в деревянный корпус и купленное в кредит. Четвертая сцена завершилась осознанием того, что тишина за окнами телецентра — это звук абсолютной победы. Победы образа над сутью.

Подземный уровень секретного архива отдела «Зеро» встречал посетителей ледяным дыханием мощных кондиционеров и стерильным запахом озона, смешанным с ароматом старой бумаги. Бесконечные ряды металлических стеллажей уходили в темноту, напоминая колумбарий для хранения не урн с прахом, а цифровых слепок живых душ. Гул ранних электронно-вычислительных машин, сортирующих перфокарты с ритмичным, сухим шелестом, служил сердцебиением этого скрытого от посторонних глаз организма. Здесь, на глубине десяти метров под землей, не существовало понятий «день» или «ночь». Существовал только непрерывный поток данных.

Владимир Игоревич медленно шел вдоль картотечных шкафов. Пальцы в перчатке скользили по холодным металлическим ящикам. На каждом была аккуратная бирка с диапазоном серийных номеров и районом Москвы. Это был реестр, по точности превосходящий базы МВД и паспортных столов. Это была перепись населения, проведенная не через опросы, а через желание обладать.

В центре зала, под конусом резкого света лабораторной лампы, стояла Хильда. Лицо женщины, осунувшееся от бессонных ночей и работы с цифрами, напоминало маску трагической актрисы. Перед начальником отдела лежали раскрытые гроссбухи и стопки абонентских карточек.

— Охват составляет девяносто процентов жилого фонда столицы, — голос Хильды звучал глухо, отражаясь от бетонных стен. — «Абонентская книжка» оказалась инструментом эффективнее наружного наблюдения. Милиция ищет граждан по прописке, отдел «Зеро» находит граждан по мерцающему сигналу.

Владимир Игоревич подошел к столу. Взгляд упал на верхнюю карту. «Иванов П. С., слесарь завода „Компрессор“. Адрес. Модель „Горизонт-1“. Статус платежей: активен. Задолженность: сто сорок рублей. Время просмотра: ежедневно с 19:00 до 23:00». Досье содержало не просто биографию. Досье содержало график жизни.

— Система работает безупречно, — произнес Леманский, перебирая карточки. — Кредит привязал людей к месту жительства крепче крепостного права. Никто не хочет переезжать, боясь потерять очередь на выплату. Никто не хочет увольняться, опасаясь вычета из зарплаты. Страх лишиться «окна в мир» стал главным дисциплинирующим фактором.

Хильда нервным жестом поправила очки. В глазах читался ужас человека, осознавшего масштаб созданной ловушки.

— Мы пометили каждого, Владимир. Мы знаем, когда люди спят, когда едят, когда уходят из дома. По графику падения напряжения в сети можно определить даже моменты семейных ссор. Это тотальная прозрачность. Приватность перестала существовать. Каждая гостиная теперь — филиал спецслужбы.

— Приватность — это хаотичный пережиток прошлого, — Владимир Игоревич взял в руки сводную ведомость по должникам. — Реестр вносит порядок. Должник — это самый предсказуемый гражданин империи. Человек, обязанный государству десятью рублями в месяц за свое вечернее счастье, никогда не поднимет руку на кредитора. Бунт