Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Степан, стоявший рядом. Камера оператора была опущена. Снимать здесь было нечего — это нужно было чувствовать кожей. — Ты видишь, Володя? Они дышат в одном ритме. Сто миллионов человек. Один вдох. Один выдох.

Но Владимир Игоревич видел больше. Архитектор видел, как невидимые нити, протянутые от Останкино, прошивают пространство, сшивая лоскутное одеяло республик, областей и краев суровой белой ниткой эфира. Это была власть, о которой не мечтали императоры прошлого. Власть объединять и направлять чувства.

— Выводите финал, — команда прозвучала сухо. Леманский не позволил себе эмоций. Демиург должен оставаться холодным, когда творит миры.

Картинка на экранах сменилась. Три окна начали медленно сливаться в одно. Панорама гор плавно перетекала в ледяные поля, а те — в огни вечерней Москвы. Звучал не гимн, не марш, а тихая, задушевная песня. Камера летела над картой Союза, и везде, где она проходила, вспыхивали огни — это горели экраны «Горизонтов».

Эфир закончился. Лампа «ОН ЭЙР» погасла. В аппаратной на секунду повисла оглушительная тишина, которая тут же взорвалась аплодисментами. Инженеры, техники, осветители обнимались, хлопали друг друга по спинам. Они сделали невозможное. Они победили физику.

Владимир Игоревич не стал праздновать. Накинув на плечи пальто, он вышел из шумного зала в коридор, ведущий к скоростному лифту. Кабина бесшумно вознесла Архитектора на высоту трехсот метров, на открытую смотровую площадку, продуваемую всеми ветрами.

Ночная Москва лежала внизу, расстеленная как карта сокровищ. Миллионы золотых точек окон мерцали во тьме. Но теперь Владимир знал: за каждым из этих окон сейчас говорят об одном и том же. О матери, о сыне, о ледоколе. О том, что мы — вместе.

Он подошел к ледяному парапету. Ветер на этой высоте был свирепым, он пытался сорвать пальто, сбить с ног, но Леманский стоял неподвижно, как часть стальной конструкции башни.

Внутри поднималось странное, двойственное чувство. С одной стороны — триумф. Он подарил людям любовь. Он дал им лекарство от одиночества, которое убивало их души вернее водки. Он сделал страну теплее.

С другой стороны — ледяное осознание манипуляции. Всё это — слезы матери, крик сына, мужество капитана — было срежиссировано. Отобрано. Отфильтровано. Усилено. Он взял искренность и превратил её в продукт. Он использовал святые чувства, чтобы цементировать фундамент своей власти.

— Я построил мост, — произнес Владимир в пустоту неба. — Но этот мост ведет только туда, куда я укажу.

Внизу, в бесконечном лабиринте улиц, люди вытирали слезы и ложились спать с чувством удивительного покоя. Им казалось, что мир стал понятнее и добрее. Они не знали, что этот покой — результат работы сложнейшей машины, управляемой одним человеком, стоящим сейчас на ветру над бездной.

Одиночество Бога — вот плата за всемогущество. Владимир Игоревич посмотрел на свои руки. В перчатках они казались черными на фоне городских огней. Этими руками он сшил империю заново. И шов этот, проложенный через сердца, был крепче любой стали.

— Пусть спят, — прошептал Архитектор. — Завтра я покажу им новую мечту.

Он развернулся и пошел к люку, оставляя за спиной сияющий город, который теперь принадлежал ему безраздельно. Башня над ним гудела, продолжая излучать невидимые волны, удерживающие реальность в заданных границах. Глава четырнадцатая была завершена. Мост был построен. И на этом мосту стоял только один человек.

Глава 15

Личный просмотровый зал на двадцать пятом этаже Останкинской башни напоминал герметичную капсулу космического корабля, изолированную от земной суеты слоями звукоизоляции и бархата. В густой, почти осязаемой темноте слышалось лишь мерное, убаюкивающее стрекотание кинопроектора «КПТ-1». Тонкий луч света, пробиваясь сквозь сигаретный дым, падал на белое полотно экрана, где разворачивалось действо, призванное вдохновлять советского зрителя на трудовые подвиги.

Владимир Игоревич сидел в глубоком кожаном кресле, вытянув ноги. Лицо Архитектора, освещаемое лишь отблесками с экрана, выражало смесь брезгливости и глубокой, смертельной скуки. На полотне происходила «драма»: председатель колхоза с наклеенными усами, стоя на фоне нарисованных полей, произносил пафосный монолог о необходимости внедрения зяблевой вспашки. Актер играл так, словно обращался не к собеседнику, а к митингу на стадионе. Паузы были театральными, жесты — деревянными, а диалоги напоминали передовицы газеты «Сельская жизнь».

Это был «мертвый целлулоид». Продукт старой школы, сделанный людьми, которые боялись жизни и цензуры больше, чем творческого провала.

Леманский потянулся к пульту на подлокотнике. Резкий щелчок остановил проектор. Председатель колхоза застыл на экране с открытым ртом и нелепо поднятой рукой. В зале вспыхнул боковой свет, безжалостно обнажая пустоту помещения.

Внутри Владимира Игоревича закипало глухое раздражение. Полгода титанических усилий: битва с директорами заводов, строительство ретрансляторов, создание сети рассрочек, объединение страны телемостами — всё это было сделано ради создания идеальной системы доставки. Труба была проложена. Канал связи налажен. В каждом доме стоял «Горизонт», готовый принимать сигнал.

Но что течет по этой трубе?

Вместо чистого, пьянящего вина эмоций в квартиры подавалась мутная, пресная вода. Скучные концерты, картонные фильмы, лекции о надоях. Система доставки обогнала содержание на полвека. Ощущение было сродни тому, как если бы по скоростному автобану пустили скрипучие телеги.

Архитектор встал и подошел к экрану, касаясь холодного полотна ладонью. В памяти вспыхнули иные картины. Не из этого времени, а из того, другого, далекого будущего или, возможно, из забытого прошлого. Всплыли запахи: резкий аромат горелой изоляции, сладковатый запах грима, пыль, танцующая в лучах мощных «Юпитеров». Вспомнился хаос съемочной площадки, где крик «Мотор!» заставлял сердце пропускать удар. Вспомнился драйв, когда удачный дубль выбивал искры из глаз, а реальность кадра становилась острее настоящей жизни.

Здесь этого не было. Здесь царила стерильность и перестраховка.

— Тоска, — слово упало в тишину зала тяжелым камнем. — Какая же зеленая, беспросветная тоска.

Нажатие кнопки селектора вызвало в зал помощников. Дверь открылась практически мгновенно. Хильда и Степан вошли тихо, чувствуя настроение шефа по запаху дорогого табака и напряженной спине.

— Выключите это убожество, — Владимир кивнул на застывшего председателя колхоза. — Пленку сдать в архив или сжечь. В эфир это не пойдет.

— Но это премьера «Мосфильма», Владимир, — осторожно заметила Хильда. — План утвержден Министерством культуры. На рекламу потрачены деньги. Если мы снимем картину с эфира, будет скандал. Пырьев лично звонил…

— Плевать на Пырьева. Плевать на Министерство, — Леманский резко развернулся. В глазах загорелся тот самый огонь,