Режиссер из 45г IV - Сим Симович

— Зарядить в проектор, — приказал Владимир. — Контрольный просмотр.

Клара, шатаясь от усталости, заправила ленту. Свет в комнате погас. На экране началась вакханалия образов.

Степан, смотревший фильм впервые в собранном виде, почувствовал, как ладони становятся влажными. От экрана невозможно было оторваться. Ритм затягивал, гипнотизировал, бил по подсознанию. Не хотелось думать о смысле, хотелось только смотреть, смотреть, смотреть… Когда пошли титры, оператор обнаружил, что забыл докурить папиросу, и пепел прожег брюки.

— Это… — Степан сглотнул вязкую слюну. — Это наркотик, Володя. Самый настоящий эфирный героин.

— Это монтажный скальпель, Степа, — поправил Леманский, закрывая коробку с пленкой. — Мы вскрыли черепную коробку обывателя и положили туда то, что нам нужно. Страх. Восхищение. Покорность перед силой.

Владимир Игоревич взял коробку под мышку. Металл холодил руку. Архитектор чувствовал вес своего творения. Сегодня вечером эта лента будет заряжена в главный телекинопроектор страны. Сигнал уйдет на спутники, на ретрансляторы, в каждую квартиру, где мерцает янтарный глаз «Горизонта».

Леманский направился к двери. Монтажная комната, заваленная трупами старых кинематографических канонов, осталась позади. Впереди была премьера, которая должна была опустошить улицы городов. Режиссер тишины создал свой шедевр, и этот шедевр был громче любого крика. Четвертая сцена завершилась щелчком замка на кофре с пленкой — звуком, похожим на взведение затвора.

Черная «Чайка», похожая на глубоководного хищника, скользила по мокрому асфальту улицы Горького. Щетки стеклоочистителей мерно отсчитывали секунды, смахивая холодный апрельский дождь. На приборной панели зеленым фосфором светились часы: девятнадцать пятьдесят пять. До начала эфира оставалось пять минут. До момента истины — триста ударов сердца.

Владимир Игоревич смотрел в боковое окно. За толстым бронированным стеклом проплывала Москва, но город казался декорацией, из которой убрали актеров. Обычно в этот час центр столицы бурлил жизнью. Студенты спешили на свидания к памятнику Пушкину, рабочие толпились у пивных ларьков, интеллигенция прогуливалась по бульварам. Но сегодня улицы вымерли.

Трамвай «Аннушка» прогрохотал по рельсам совершенно пустым, светя желтыми окнами в никуда. Вагоновожатый вел машину сквозь пустоту. На троллейбусной остановке ветер гонял обрывок газеты, но ни одного пассажира не наблюдалось. Город словно накрыло невидимым куполом нейтронной бомбы: здания остались нетронутыми, но люди исчезли. Исчезли не физически — граждане растворились в квартирах, притянутые магнитом янтарного кинескопа.

Лимузин плавно затормозил у подножия гигантского стеклянного куба — кинотеатра «Россия». Главный храм советского кинопроката, гордость Министерства культуры, сиял неоновыми огнями афиш. Огромные плакаты, написанные лучшими художниками, зазывали на премьеру исторической драмы «Зори над Неманом».

Владимир Игоревич вышел из машины. Охрана осталась у дверей. Архитектор поднялся по широким гранитным ступеням в полном одиночестве. Ни толкотни у касс, ни спекулянтов, шепчущих «лишний билетик», ни влюбленных пар. Величественная лестница вела в вакуум.

Тяжелые стеклянные двери подались с легким вздохом пневматики. Просторное фойе, украшенное пальмами в кадках и портретами кинозвезд, встретило визитера гулкой, оглушительной тишиной. Где-то в углу надрывно гудел холодильник с газировкой. За прилавком буфета скучала продавщица, безучастно перелистывая журнал «Работница». Бутерброды с зернистой икрой и пирожные «эклер» засыхали на витрине, не найдя покупателя.

У входа в зрительный зал, на стуле с бархатной обивкой, спала контролерша. Голова старушки упала на грудь, форменная фуражка съехала набок. Билеты проверять было не у кого.

Владимир Игоревич прошел мимо спящей стражницы, не потревожив сон женщины. Путь лежал в святая святых — в Большой зал на две с половиной тысячи мест.

Дверь в зал была приоткрыта. Из темноты доносились пафосные звуки симфонического оркестра и громкие, неестественные голоса актеров. Архитектор шагнул внутрь и замер в проходе.

Зрелище было грандиозным в своем трагизме. Огромный амфитеатр, уходящий креслами вверх, был пуст. Море красного бархата, обычно скрытое спинами зрителей, теперь обнажилось, превратившись в красную пустыню. Лишь в пятом ряду, сиротливо ссутулившись, сидели три человека — вероятно, случайные прохожие, у которых дома еще не было «Горизонта».

На гигантском серебряном экране, размером с трехэтажный дом, разворачивалась батальная сцена. Сотни статистов в мундирах шли в атаку, пушки палили, герои умирали с красивыми словами на устах. Но вся эта мощь, весь этот бюджет, вся работа тысяч людей уходила в пустоту. Эхо отражалось от пустых кресел, создавая жуткий акустический эффект. Кино разговаривало само с собой. Искусство, лишенное свидетелей, умирало в корчах.

Из служебного помещения, заметив постороннего, выбежал директор кинотеатра. Мужчина в строгом костюме, узнав Леманского, остановился как вкопанный. На лице администратора читался животный ужас и растерянность.

— Владимир Игоревич… — прошептал директор, оглядывая пустой зал. — Мы не понимаем… Билеты не проданы. Сеанс на грани срыва. Такого не было даже в войну. Люди просто не пришли.

— Люди пришли, — спокойно ответил Леманский, не отрывая взгляда от экрана, где картонный генерал махал саблей. — Просто люди пришли в другой зал. В зал, который я открыл в каждой спальне.

Владимир Игоревич медленно прошел по проходу, касаясь рукой спинок пустых кресел. Бархат был холодным. Это был морг старой культуры. Кинотеатр, еще вчера казавшийся цитаделью, пал без боя. Зрителю больше не нужно было надевать выходной костюм, ехать в центр, стоять в очереди и сидеть в душном зале. Зритель получил наркотик с доставкой на дом.

Архитектор достал из кармана часы. Ровно двадцать ноль-ноль.

— Сейчас, в эту секунду, — голос Леманского звучал тихо, но в акустике пустого зала слова гремели как приговор, — сто миллионов человек смотрят «Операцию „Тишина“». Сто миллионов сердец сжались от страха. Сто миллионов пар глаз видят то, что я смонтировал сегодня ночью. А здесь… Здесь осталась только пыль.

Леманский повернулся к директору.

— Закрывайте лавочку. Снимайте афиши. Завтра это здание можно переоборудовать под склад телевизоров. Так будет честнее.

Владимир Игоревич развернулся и направился к выходу, оставив позади умирающий фильм и растерянного администратора. Выйдя на Пушкинскую площадь, Архитектор поднял воротник пальто. Дождь усилился, смывая пыль с бронзового поэта, взиравшего на город с высоты постамента.

Пушкин смотрел на Тверскую. Леманский смотрел на окна домов.

Окна горели. В серых громадах сталинских домов, в каждом квадрате стекла, пульсировал голубоватый, мертвенный свет. Этот свет дрожал в едином ритме. Рваный монтаж «Тишины» заставлял миллионы ламп вспыхивать и гаснуть синхронно. Город превратился в гигантский стробоскоп, управляемый из Останкино.

Владимир Игоревич улыбнулся. Это была абсолютная власть. Не над телами, а