Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Запись закончилась. Громов устало потер лоб. Лампа погасла. Но магия осталась висеть в воздухе. В эту ночь в подвале телецентра родилась новая власть — власть искренности, синтезированной в лабораторных условиях. Первая смена завершилась рождением главного жреца Стеклянного Кремля.

Госдача в Барвихе, укрытая от посторонних глаз стеной вековых корабельных сосен, тонула в сырой, молочной белизне утреннего тумана. Тишина здесь казалась плотной, ватной, нарушаемой лишь редким скрипом мокрых ветвей да отдаленным перестуком сапог охраны по гравийным дорожкам. На открытой веранде, обвитой диким виноградом, пахло антоновскими яблоками, крепким чаем и тревогой.

Никита Сергеевич Хрущев, облаченный в просторную вышитую рубаху, сидел во главе плетеного стола. Перед Первым секретарем дымился пузатый самовар, в полированном боку которого отражались искаженные лица присутствующих. Напротив, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла, расположился министр тяжелой промышленности Коржаков — грузный человек с бычьей шеей и глазами, полными плохо скрываемой ненависть. Владимир Игоревич Леманский занимал место чуть поодаль, у самых перил веранды, сохраняя вид наблюдателя, а не участника спора.

— Это уже не телевидение, Никита Сергеевич, это подкоп под устои! — голос Коржакова срывался на визг, пугая синиц в саду. — «Горизонт» превратился в государство внутри государства. Никакого контроля со стороны идеологического отдела. Никаких согласований с ЦК. В эфир пускают джаз, сомнительные фильмы, а теперь еще и этот Громов с его философскими беседами. Леманский строит личную империю, используя государственные ресурсы!

Министр ударил ладонью по столу. Чашки жалобно звякнули.

— Требуется немедленно переподчинить Останкино Министерству культуры и ввести жесткую цензуру. Иначе завтра с экранов начнут призывать к свержению власти. Народ перестал читать газеты. Народ слушает только этот ящик!

Хрущев молча дул на блюдце с чаем. Лицо Первого секретаря оставалось непроницаемым, но в уголках глаз залегли жесткие морщины. Вопрос стоял ребром. Влияние «Горизонта» действительно выросло до пугающих масштабов, и старая партийная гвардия чувствовала, как почва уходит из-под ног.

Владимир Игоревич медленно отставил чашку. Взгляд Архитектора скользнул по багровому лицу Коржакова, затем переместился на Хрущева. На коленях Леманского лежала тонкая серая папка без опознавательных знаков.

— Товарищ Коржаков прав в одном: народ действительно перестал верить газетам, — голос Владимира прозвучал тихо, но отчетливо, перекрывая шум ветра в соснах. — Газеты врут. И люди это знают. Если закрутить гайки сейчас, если вернуть в эфир сухие сводки и запреты, страна просто выключит телевизоры. «Горизонт» погаснет. И вместе с ним погаснет доверие к власти, которое удалось восстановить с таким трудом.

Коржаков фыркнул, собираясь возразить, но Леманский поднял руку, останавливая поток слов.

— Предлагается иной путь. Не закрывать «Горизонт», а использовать полную мощность.

Владимир Игоревич положил серую папку на стол, подтолкнув документ к Хрущеву. Первый секретарь бросил быстрый взгляд на бумаги. Внутри лежали не графики вещания и не финансовые отчеты. Внутри находились докладные записки отдела «Зеро» и комитета партийного контроля: хищения на строительстве металлургических комбинатов, приписки в отчетах, дачи, построенные на казенные средства. Имя Коржакова фигурировало на каждой странице.

— Что это? — Хрущев поднял тяжелый взгляд на министра промышленности.

— Это сценарий нового шоу, Никита Сергеевич, — ответил Леманский, не давая Коржакову открыть рот. — Старая система борьбы с вредителями и казнокрадами устарела. Аресты, закрытые суды, короткие заметки на последней полосе «Правды» — все это порождает слухи и страх, но не дает очищения. Народ считает, что наверху все повязаны круговой порукой.

Владимир встал и подошел к столу, нависая над съежившимся министром.

— «Стеклянный Кремль». Так будет называться новая концепция. Никаких тайн. Если министр проворовался, министр должен ответить не перед следователем в подвале, а перед всей страной. В прямом эфире.

Коржаков побледнел. Пот выступил на лбу крупными каплями.

— Вы с ума сошли… Это судилище… Партия не позволит выносить сор из избы!

— Партия станет чище, если изба будет прозрачной, — отрезал Леманский. — Представьте, Никита Сергеевич. Вечерний прайм-тайм. Студия с жестким светом. Виктор Громов задает вопросы, основанные на этих документах. А товарищ Коржаков отвечает. Без бумажки. Глядя в камеру. Глядя в глаза миллионам рабочих, у которых украли премии.

Архитектор начал расхаживать по веранде, рисуя картину будущей казни.

— Камера — самый жестокий судья в мире. Объектив не обманешь. Зритель увидит каждую каплю пота, каждое бегающее движение глаз, дрожащие руки, пересохшие губы. Не нужно приговоров. Не нужно расстрельных команд. Человек уничтожит себя сам. Публичная ложь в прямом эфире — это политическая смерть, после которой не воскресают.

Хрущев отложил блюдце. В глазах Первого секретаря загорелся злой, азартный огонь. Никита Сергеевич, всю жизнь боровшийся с косностью аппарата, с интригами за спиной, вдруг увидел в предложении Леманского идеальное оружие. Оружие против тех, кто саботировал реформы, кто шептался по углам, кто мечтал о возвращении сталинских порядков.

— Значит, говоришь, прозрачность? — Хрущев постучал пальцем по папке с компроматом. — Стеклянные стены?

— Абсолютная прозрачность, — подтвердил Владимир. — Народ жаждет справедливости. Если народ увидит, как власть сама очищает свои ряды, рейтинг доверия взлетит до небес. Это будет шоу, которое затмит любой американский вестерн. Драма реальной жизни. Катарсис для всей нации.

Коржаков попытался встать, но ноги не держали грузное тело. Министр понял: капкан захлопнулся. Привычные методы аппаратной борьбы — звонки друзьям, интриги, жалобы — здесь были бессильны. Против камеры нет приема.

— Но это опасно, — прохрипел Коржаков. — Сегодня я, а завтра? Кто следующий?

— А это зависит от чистоты совести, — улыбнулся Леманский улыбкой хищника. — Честному человеку бояться нечего. Разве не этому нас учит партия?

Хрущев рассмеялся. Смех был громким, раскатистым, пугающим. Первый секретарь хлопнул ладонью по папке, припечатывая судьбу министра.

— Добро. Готовь студию, Владимир. Пусть товарищ Коржаков расскажет народу про приписки и про дачу в Крыму. Пусть страна посмотрит на своих героев. В воскресенье. В двадцать ноль-ноль.

Коржаков осел в кресле, превратившись в бесформенную кучу дорогого сукна. Воздух на веранде стал ледяным. Старая эпоха кулуарных решений, шепота под коврами и тайных списков закончилась. Наступала эра публичной казни светом.

Леманский забрал папку. Внутри документа лежала не просто судьба одного взяточника. Внутри лежал ключ к абсолютному доминированию. Превратив политику в зрелище, Владимир получал власть над репутацией любого человека в этой стране. Стеклянный Кремль возводился стремительно, и стены этого здания были прочнее гранита, ибо были сделаны из чистой, безжалостной видимости.

Владимир Игоревич поклонился Первому секретарю и направился к выходу с веранды.