Режиссер из 45г IV - Сим Симович

class="p1">— Предлагается снять не просто фильм. Предлагается снять национальную Библию в картинках. Десять серий. Бюджет, превышающий «Войну и мир» Бондарчука. Массовка — десять тысяч солдат. Настоящие крепости, которые будут сожжены в кадре. Никакой фанеры. Если по сценарию зима — группа едет на Северный Урал и мерзнет по-настоящему. Зритель должен кожей чувствовать холод тайги.

Суслов откинулся в кресле. В глазах «серого кардинала» промелькнуло сомнение, смешанное с невольным уважением к масштабу замысла. Партийный функционер привык мыслить категориями съездов и пятилеток, но Леманский предлагал мыслить веками.

— Американцы имеют Джона Уэйна, — продолжал давить Архитектор. — У американцев есть фронтир. У нас есть Сибирь. Это наш фронтир. Это место, где плавились нации, превращаясь в единый сплав. Русский, татарин, немец, поляк — в отряде Ермака не было национальностей. Была общая судьба. Этот сериал станет скрепой, которая удержит Союз крепче любых танков. Узбек в Ташкенте будет смотреть на снега Сибири и думать: «Это моя история. Это моя земля».

Идеолог снял очки и начал протирать стекла кусочком замши. Жест выдавал глубокую работу мысли. В кабинете Сталина, где каждая вещь помнила запах табака «Герцеговина Флор», решался вопрос не искусства, а большой политики.

— Партии там нет, — тихо произнес Михаил Андреевич. — В шестнадцатом веке не было райкомов.

— Партии не было. Был Дух, — Владимир понизил голос до шепота, звучащего как молитва. — Была несгибаемая воля. Разве не на этой воле стоит партия сегодня? Мы покажем фундамент. Мы покажем корни того дерева, которое выросло в семнадцатом году.

Леманский подошел к окну, за которым чернел ночной лес.

— Дайте ресурсы, Михаил Андреевич. Дайте армию. Дайте право на жестокость в кадре. И Останкино подарит стране героев, которых мальчишки будут клеить над кроватью вместо Гагарина. Мы перепишем код нации. Мы заменим страх гордостью.

В тишине кабинета громко тикали напольные часы. Маятник отсчитывал секунды, отделяющие старую, осторожную идеологию от новой — агрессивной, визуальной, имперской. Суслов надел очки. Мир снова обрел четкость в глазах хозяина кабинета.

— Жестокость должна быть оправдана целью, — наконец произнес Идеолог, и в голосе прозвучали металлические нотки. — Если кровь на экране работает на сплочение — пусть льется.

Рука Михаила Андреевича легла на эскиз с изображением Ермака.

— Карт-бланш. Госплан выделит средства по закрытой статье «Оборона». Армия обеспечит поддержку. Но, Владимир Игоревич… — взгляд Суслова стал острым, как бритва. — Если получится просто вестерн с драками, а не «хребет нации» — спрос будет не как с режиссера. Спрос будет как с врага народа.

— Получится Легенда, — ответил Леманский, сворачивая ватман. — А легенды живут вечно.

Владимир покинул дачу, чувствуя, как ночной воздух холодит разгоряченное лицо. В руках Архитектора был мандат на сотворение прошлого. Теперь предстояло самое сложное — превратить бумажные эскизы в грязь, пот и огонь. Идеологическая машина дала добро на создание советской «Игры Престолов», и колеса этой машины уже начали вращаться, перемалывая лес, людей и бюджеты ради великой иллюзии. Первая схватка завершилась подписанием контракта с вечностью в тени сталинских елей.

Берег реки Чусовой, скованный предрассветным туманом и первыми заморозками, напоминал не съемочную площадку, а зону развертывания крупной войсковой операции. Тайга, веками хранившая молчание, теперь содрогалась от рева дизельных двигателей. Тяжелые армейские тягачи КрАЗ, урча и выбрасывая клубы сизого дыма, месили густую, жирную грязь, подвозя к воде гигантские стволы сибирской лиственницы. Воздух был пропитан запахом свежей стружки, солярки, конского пота и дешевого табака.

Владимир Игоревич наблюдал за происходящим с высокого скалистого уступа. Ветер, летящий с уральских хребтов, пытался сбить с ног, трепал полы плаща, но Архитектор стоял неподвижно, подобно генералу перед решающей битвой. Внизу, в долине, кипела работа, масштаб которой не снился ни «Мосфильму», ни Голливуду.

Здесь не было фанеры. Здесь отсутствовал папье-маше. Инженерно-саперный батальон Уральского военного округа, переброшенный сюда личным приказом Министра обороны, возводил настоящий острог шестнадцатого века. Стены крепости поднимались из цельных бревен в два обхвата. Частокол, заостренный топорами, глядел в небо хищным оскалом. Смотровые башни, срубленные по чертежам из архивов Разрядного приказа, скрипели на ветру, утверждая власть человека над дикой природой.

К Леманскому, тяжело дыша и оскальзываясь на мокрой траве, поднялся командир саперного батальона. Полковник вытер грязное лицо рукавом бушлата.

— Товарищ Леманский, частокол по периметру замкнут. Ворота навешены. Башни готовы. Но позвольте спросить… — офицер замялся, глядя на монументальное сооружение внизу. — Согласно смете, этот острог будет сожжен дотла через три дня съемок. Жалко труда. Лес строевой, первосортный. Может, пиротехнику использовать? Дымовые шашки?

— Острог должен сгореть по-настоящему, полковник, — ответ прозвучал жестко, не терпя возражений. — Камера видит фальшь. Зритель должен увидеть, как трещит дерево, как плавится смола, как рушатся перекрытия под весом огня. Нужна правда уничтожения. Только тогда зритель поверит в правду созидания.

Владимир Игоревич отвернулся от реки, переводя взгляд на полевой лагерь. Там, среди сотен брезентовых палаток, происходило превращение современной советской армии в войско Ермака Тимофеевича. Десять тысяч солдат срочной службы меняли привычные гимнастерки и кирзовые сапоги на суконные кафтаны, овчинные тулупы и кованые сапоги.

Логистика процесса потрясала. Интенданты раздавали не бутафорское оружие, а тяжелые, выкованные на уральских заводах бердыши и пищали. Кольчуги, сплетенные из стальных колец, давили на плечи бойцов реальным весом в шестнадцать килограммов. Солдаты, привыкшие к автоматам Калашникова, с удивлением и суеверным страхом брали в руки тяжелые фитильные ружья. Лица парней — узбеков, русских, украинцев, казахов — менялись. Под весом исторического костюма исчезала советская унификация. Проступала архаичная, звериная стать воинов прошлого.

В центре лагеря, у огромного костра, сидела группа странных людей в шкурах, увешанных бубенцами и костяными амулетами. Леманский потребовал доставить настоящих шаманов из Якутии и Ханты-Мансийского округа. Никаких актеров ТЮЗа. Никаких ряженых. Духи тайги должны были быть настоящими. Консультанты из Академии наук хватались за головы, называя это мракобесием, но Владимир был непреклонен. Мистика Сибири не терпит подделок.

Шаман бил в бубен. Глухой, утробный ритм разносился над рекой, смешиваясь со стуком топоров. Лошади — специально отобранные низкорослые монгольские породы — тревожно ржали, чувствуя присутствие неведомой силы. Атмосфера на площадке сгущалась. Это было уже не кинопроизводство. Это было ритуальное действие, вызов теней предков.

Над ущельем, соединяя два берега реки, натянулись тонкие, едва заметные стальные тросы. Это была гордость технического отдела Останкино — система «Стрела», прообраз будущих «скайкамов». Тяжелая широкоформатная камера, подвешенная на блоках, могла летать над полем битвы, спускаясь к самой воде и взмывая к вершинам