Режиссер из 45г IV - Сим Симович

догорающими бревнами, выглядело величественно и страшно. Река медленно уносила пепел и щепки. Владимир Игоревич вытер мокрое лицо. На губах остался привкус гари и речной воды. Вкус создания кровавого фундамента для будущего храма народного единства.

Вечер премьеры опустился на одну шестую часть суши тяжелым, бархатным покрывалом. Страна, простирающаяся через одиннадцать часовых поясов, замерла в ожидании события, обещанного афишами на каждом столбе. Газеты неделю трубили о выходе «Хребта». Радио подогревало интерес отрывками звуковой дорожки — воем вьюги и звоном клинков. Но реальность превзошла самые смелые ожидания идеологов и зрителей.

Ровно в двадцать ноль-ноль улицы городов от Бреста до Владивостока обезлюдели. Исчезли прохожие, затихли дворы, опустели парки культуры и отдыха. Милицейские патрули, совершая обход вверенных территорий, докладывали в дежурные части о пугающей, почти мистической пустоте. Преступность в этот час рухнула до абсолютного нуля. Карманники, хулиганы и взломщики тоже сидели перед экранами. Страна превратилась в единый зрительный зал размером с континент.

На миллионах кинескопов вспыхнула заставка: не привычная Спасская башня, а суровый, графичный профиль горного хребта, рассекающий кадр пополам. Музыка ударила по нервам — низкий, вибрирующий ритм шаманских бубнов, переплетенный с мощью симфонического оркестра. Звук рождал тревогу, заставлял кожу покрываться мурашками.

Первые кадры повергли аудиторию в шок. Зритель, воспитанный на лакированных фильмах о счастливой колхозной жизни, увидел грязь. Настоящую, жирную, чавкающую грязь, в которой тонули кони и люди. Увидел кровь, чернеющую на снегу. Увидел лица героев — не плакатных красавцев с белозубыми улыбками, а звериные оскалы людей, загнанных судьбой на край света.

В чайхане старого Ташкента, где обычно царил шум нардов и тихие беседы аксакалов, стояла гробовая тишина. Посетители, забыв о пиалах с остывающим зеленым чаем, смотрели на экран, подвешенный под резным потолком. За окнами стояла душная азиатская ночь, но люди физически ощущали холод, идущий от «Горизонта». Снега Сибири, показанные с беспощадным реализмом, замораживали воздух за тысячи километров. Узбекские старики, никогда не видавшие тайги, цокали языками, глядя на ярость атаки Ермака. В этой ярости зрители узнавали собственную, древнюю память о битвах и походах. Чужая история на глазах становилась своей.

В рабочем поселке под Донецком шахтеры, черные от угольной пыли, смотрели на экран, сжимая кулаки. Суровые мужики, знающие цену тяжелому труду и риску, видели в казаках родных братьев. Битва с природой, показанная Леманским, была понятна этим людям без перевода. Ермак, толкающий струг сквозь ледяные торосы, был плоть от плоти работягой, ломающим хребет обстоятельствам.

Сериал «Хребет» работал как мощнейший психотронный излучатель. Сюжет ломал привычные барьеры. Здесь не было красных и белых, не было классовой борьбы. Была борьба человека с Бездной. Борьба за право стоять на этой земле.

Владимир Игоревич находился в ситуационном центре Останкино. Перед Архитектором светилась стена мониторов, показывающая данные телеметрии. Графики потребления электроэнергии взлетели вертикально вверх, образовав плато. Графики потребления воды упали на дно — никто не мыл посуду, никто не посещал ванную. Страна затаила дыхание.

Леманский переводил взгляд с одного экрана на другой. Везде — от калининградских хрущевок до ярант оленеводов — горел один и тот же свет. Свет мифа.

— Индекс вовлеченности сто процентов, — бесстрастно констатировал дежурный инженер, но в голосе техника слышалась дрожь. — Такого не было даже во время полета Гагарина.

На экране шла сцена ночного разговора у костра. Ермак, перемазанный сажей, с жутким шрамом через щеку, говорил о воле. Говорил о том, что Сибирь не прощает слабых. Слова падали в души миллионов тяжелыми зернами. Зрители чувствовали гордость. Не казенную гордость за показатели выплавки стали, а темную, глубинную гордость за принадлежность к племени титанов, способных выжить в ледяном аду.

Владимир подошел к карте Союза. Теперь бумага казалась не просто географическим атласом. Карта стала схемой единого организма. Леманский понимал: прямо сейчас, в эту секунду, происходит перекодировка национального сознания. Различия между республиками стирались. Украинец, грузин, латыш — все становились людьми Империи Севера. Людьми, чьи предки покорили пространство вопреки логике и смерти.

Это была новая религия. Религия общей судьбы. Вестерн прославлял индивидуалиста. Истерн Леманского прославлял Братство. Выжить можно только спина к спине. Сцена на реке Иртыш, где враги спасали друг друга в ледяной воде, заставила мужчин по всей стране сглатывать ком в горле. Вражда казалась мелочной перед лицом Вечности.

— Мы дали нации хребет, — тихо произнес Архитектор, обращаясь к отражению в темном стекле. — Теперь это тело может стоять прямо.

Финальные титры первой серии поплыли по экрану под торжественную, минорную музыку хора. Но никто не спешил выключать телевизоры. В квартирах царило молчание. Люди приходили в себя, возвращаясь из шестнадцатого века в двадцатый. Но возвращались уже другими. Мир вокруг перестал казаться серым и безнадежным. Если предки смогли пройти сквозь тайгу и сломать хребет истории, значит, и потомки смогут построить города и запустить ракеты.

Владимир Игоревич вышел из аппаратной на балкон телебашни. Ночной ветер ударил в лицо. Внизу лежала Москва, сияющая огнями. Но теперь Архитектор знал: за этими огнями живут не просто обыватели. Там живет народ, обретший память.

Телефон правительственной связи в кабинете молчал. Звонков не будет. В Кремле тоже смотрели. И там, в тишине кабинетов, сейчас осознавали, что реальная власть переместилась из партийных залов на кинопленку. Тот, кто владеет прошлым, владеет будущим. Владимир Игоревич Леманский только что приватизировал историю огромной страны, превратив летопись в блокбастер.

Архитектор достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Огонек осветил лицо, на котором застыло выражение абсолютного, холодного триумфа. Дело было сделано. Бетон империи затвердел, скрепленный арматурой великого мифа.

Глава 18

Стены личного кабинета, расположенного на самом пике Останкинской иглы, в этот час напоминали не цитадель власти, а акустическую камеру пыток. Воздух вибрировал. Пространство было насыщено миллионами невидимых сигналов, проходящих сквозь бетон и стекло. Десятки мониторов, встроенных в панели из карельской березы, мерцали холодным, мертвенным светом, транслируя новости, концерты, сводки и фильмы. Этот бесконечный визуальный шум, созданный волей одного человека, теперь оборачивался против создателя.

Голова раскалывалась. Виски сжимал невидимый стальной обруч, затягивающийся с каждой секундой туже. В ушах стоял тонкий, на грани ультразвука, писк работающих трансформаторов и кинескопов. Владимир Игоревич закрыл глаза, пытаясь найти внутри черепной коробки хоть один угол тишины, но тишины не существовало. Империя эфира не знала покоя. Империя требовала внимания, решений, подписей, стратегий.

Леманский чувствовал себя пустым сосудом, выжженным изнутри электричеством. Оболочка еще держала форму, костюм сидел безупречно, но внутри гулял сквозняк. Сенсорная перегрузка достигла критической отметки. Казалось, еще один телефонный звонок,