Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Операторы, привыкшие работать со штативов, смотрели на летающего монстра с ужасом.

— Камера должна быть не наблюдателем, а духом, — наставлял Леманский главного оператора, дрожащего от холода и напряжения. — Аппарат должен лететь вместе со стрелой. Падать вместе с убитым. Плыть по течению. Статика мертва. Динамика — это жизнь.

Владимир спустился с холма, направляясь к массовке. Грязь чавкала под сапогами. Архитектор шел сквозь строй «казаков» и «воинов Кучума». Запахи здесь были густыми, тяжелыми: мокрая шерсть, немытые тела, деготь, железо. Никаких духов, никакой косметики. Гримеры наносили на лица актеров не пудру, а специальный состав, имитирующий обветренную, грубую кожу, шрамы, следы оспы и обморожений.

К Леманскому подвели коня. Жеребец храпел, кося лиловым глазом. Владимир похлопал животное по шее.

— Мотор! — команда, усиленная мегафонами, прокатилась по долине, отражаясь от скал. — Приготовиться к репетиции штурма!

Десять тысяч человек пришли в движение. Земля дрогнула. Это не было похоже на театральную постановку. Это выглядело как пробуждение тектонической силы. Лязг металла, крики командиров, ржание коней слились в единый гул. Острог на берегу ждал своей участи. Войско готовилось умирать и убивать понарошку, но с полной отдачей сил.

Владимир Игоревич чувствовал, как внутри поднимается волна темного, пьянящего восторга. Это была власть иного порядка. Не над эфиром, а над реальностью. Здесь, в уральской глуши, создавался мир, который станет реальнее учебников истории. Кровь, пот и холод этих солдат, запечатленные на пленку, превратятся в золотой фонд нации.

Взгляд Архитектора упал на монитор видеоконтроля, установленный в палатке режиссера. На черно-белом экране маленькая фигурка шамана била в бубен, а за спиной старика поднималась стена крепости и лес пик. Картинка дышала мощью. Энергия, затраченная на этот гигантский спектакль, уже начала прожигать пленку, обещая стать бессмертием.

Ветер с реки усилился, неся первые снежинки. Зима вступала в права, как и было задумано по сценарию. Природа сама подыгрывала Леманскому, обеспечивая идеальные декорации для рождения Легенды.

Шатёр атамана, раскинутый на продуваемом всеми ветрами холме, напоминал логово зверя, а не ставку полководца. Тяжелые полотнища грубой парусины, пропитанные воском и дегтем, содрогались под ударами уральского ветра, издавая звуки, похожие на хлопки пушечных выстрелов. Внутри чадила жаровня с углями, бросая багровые отсветы на развешанные по стенам кольчуги, волчьи шкуры и иконы в потемневших окладах. Воздух здесь был спертым, горячим, пахнущим дымом, потом и дешевым алкоголем.

В центре, под прицелом камеры, стоял исполнитель главной роли. Актер — молодой, широкоплечий сибиряк с тяжелой челюстью — пытался изобразить государственную мудрость. Артист картинно опирался на эфес сабли, глядя вдаль, поверх голов воображаемого войска.

— Братцы! — голос звучал раскатисто, с бархатными, театральными модуляциями. — Мы несем свет в эти темные земли! Царь-батюшка ждет от нас подвига! Послужим же Отечеству верой и правдой!

Владимир Игоревич, сидевший в тени у входа, поморщился. Пальцы с хрустом сжали пластиковый стаканчик с остывшим кофе. Фальшь резала уши хуже скрежета металла по стеклу. Перед объективом стоял не разбойник, приговоренный к плахе, а секретарь райкома в историческом костюме, читающий доклад о надоях.

— Стоп! — команда прозвучала тихо, но съемка мгновенно прекратилась. — Выключить мотор.

Леманский вышел в круг света. Плащ Архитектора был забрызган грязью, лицо осунулось от бессонницы, но глаза горели холодным, неприятным огнем. Владимир подошел к актеру вплотную, нарушая личное пространство.

— Не верю, — вердикт упал тяжелым камнем. — Это не Ермак. Это пионервожатый. Зрителю предлагается поверить, что за этим человеком в ледяной ад пошли тысячи головорезов? За таким пойдут только на субботник.

Актер растерянно опустил саблю.

— Но в сценарии написано про величие миссии… Консультанты из ЦК говорили про освободительный характер похода…

— Плевать на консультантов, — Владимир Игоревич грубо схватил артиста за ворот дорогим собольим тулупом. — Ермак Тимофеевич — не святой. Ермак — пират. Убийца. Человек, у которого за спиной — царская петля и плаха, а впереди — стрелы Кучума и ледяная бездна. Выбор прост: или сдохнуть на дыбе в Москве, или сдохнуть свободным в Сибири. Где отчаяние? Где звериная злоба? Где страх, превращенный в ярость?

Леманский дернул ворот, разрывая верхнюю пуговицу. Ткань затрещала.

— Расстегнуть. Снять шапку. Волосы должны быть сальными, спутанными. Лицо — в саже. Это не парад. Это бегство в неизвестность.

Владимир подошел к жаровне, зачерпнул горсть остывшей золы и, не давая опомниться, мазнул грязной ладонью по лицу актера. Черные полосы перечеркнули высокий лоб и щеки.

— Вот теперь появляется фактура. Взгляд. Убрать этот комсомольский задор. Нужен взгляд волка, загнанного в угол. Взгляд человека, который уже умер внутри и потому ничего не боится. Конкистадор. Кортес в снегах. Понятна задача?

Артист тяжело задышал. Унижение и злость на режиссера сделали свое дело. В глазах появился недобрый, колючий блеск. Челюсти сжались, играя желваками.

— Дайте текст, — прохрипел сибиряк. — Тот, новый.

Леманский протянул смятый лист бумаги, исписанный карандашом. Текст был переписан за пять минут до начала смены. Никакого пафоса. Никаких слов о Родине. Только голая, страшная правда.

— Читать не как речь. Читать как приговор. Себе и войску.

Актер пробежал глазами по строкам. Плечи ссутулились. Фигура налилась тяжестью. Человек в центре шатра изменился. Исчез артист. Появился атаман.

— Мотор! — крикнул Владимир, отступая в тень.

Камера зажужжала. Ермак медленно поднял голову. Взгляд из-под нависших бровей был страшен.

— Дороги назад нет, — голос звучал глухо, как стук земли о крышку гроба. — Там, за Камнем, нас ждут только волки да смерть. Царь нас проклял. Бог нас забыл. Черт нам не брат.

Атаман сделал шаг к камере, глядя прямо в объектив, словно заглядывая в душу каждому зрителю.

— Мы пойдем в ночь. Мы будем жрать кору и пить кровь, чтоб не замерзнуть. Многие лягут в снег. Но тот, кто дойдет… тот, кто выживет… тот станет вечным. Мы возьмем эту землю не для царя. Мы возьмем Сибирь, потому что нам больше некуда идти.

Пауза повисла в шатре, плотная, звенящая. Слышно было только треск углей и вой ветра.

— Кто со мной — тот в петлю не полезет. А кто струсит — того сам пришибу.

Актер выхватил нож и с силой вонзил лезвие в деревянный столб, поддерживающий свод шатра. Клинок вошел по рукоять, вибрируя со звоном.

За пологом шатра, где в ожидании массовки мерзли солдаты срочной службы, воцарилась тишина. Десять тысяч человек, слышавшие этот монолог через усилители, перестали курить и переминаться с ноги на ногу. Слова,