Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Рука Архитектора, отяжелевшая, словно отлитая из свинца, легла на край стола. Нужно было бежать. Немедленно. Уйти из зоны поражения излучением. Скрыться от вездесущих глаз помощников, от подобострастных взглядов секретарей, от самой сути этого стеклянного замка.

Владимир поднялся из кресла. Ноги ступали по мягкому ковру бесшумно. Дверь кабинета открылась. В приемной никого не оказалось — обеденный перерыв дал короткую передышку. Это был шанс.

Путь лежал не к лифтам, ведущим в парадные холлы. Путь лежал к пожарной лестнице, в техническое чрево здания, куда редко заглядывали люди в дорогих костюмах. Ступени, пахнущие бетоном и краской, вели вниз, прочь от сияющих вершин эфира, в пыльное закулисье.

Коридор технического этажа встретил беглеца полумраком и тишиной. Здесь не было мониторов. Здесь не ловили мобильные сигналы правительственной связи. Вдоль стен тянулись толстые пучки кабелей, похожие на спящих удавов. Леманский шел наугад, ведомый инстинктом зверя, ищущего нору.

Взгляд зацепился за неприметную дверь в конце коридора. Табличка «Склад декораций №4» висела на одном гвозде, перекошенная и покрытая слоем серой пыли. Замок поддался легко, словно ждал этого визита.

Владимир шагнул внутрь и прикрыл за собой тяжелую створку.

Внешний мир исчез. Гул трансформаторов, звонки, голоса дикторов — все осталось за порогом. Здесь царило иное время. Время застывшее, аналоговое, материальное.

В нос ударил густой, забытый запах. Пахло скипидаром, сухой древесиной, старым льняным холстом и прогорклым маслом. Пахло мастерской. Этот аромат был настолько плотным, что казался осязаемым на вкус. Леманский вдохнул полную грудью. Легкие, привыкшие к кондиционированному озону, жадно впитывали эту пыльную, живую смесь.

Комната была завалена хламом. У стен громоздились подрамники с разорванными холстами, куски фанеры, старые рамы с облупившейся позолотой. В углу, накрытый ветошью, стоял мольберт — древний, заляпанный краской ветеран художественных фронтов. На полках валялись высохшие тюбики, кисти с облезшим ворсом, банки с мутной водой.

Это было кладбище несостоявшихся шедевров. Место, где умирали иллюзии, не прошедшие цензуру или отвергнутые камерой. Но здесь было уютно. Здесь было честно.

Владимир Игоревич снял пиджак, бросив дорогую ткань прямо на пыльный стул. Галстук полетел следом. Рукава белоснежной сорочки закатились до локтей. Кожа предплечий впервые за день ощутила прохладу застоявшегося воздуха.

Архитектор начал бродить между завалами, касаясь предметов. Пальцы скользили по шершавому дереву подрамников, по холодному стеклу пустых бутылок. Тактильный голод требовал пищи. Хотелось трогать фактуру, чувствовать сопротивление материи, ощущать реальность мира, не опосредованную экраном.

Взгляд упал на деревянный ящик, стоящий на подоконнике, покрытом паутиной. Крышка, сдвинутая в сторону, открывала содержимое. Внутри лежали не краски. Внутри, в специальных гнездах, покоились черные бруски прессованного угля.

Рисовальный уголь. Самый древний инструмент художника. Обожженная ивовая лоза. Спрессованный пепел.

Рука сама потянулась к ящику. Пальцы, привыкшие подписывать приказы и нажимать кнопки селектора, с трепетом коснулись черной поверхности. Уголь был теплым, бархатистым на ощупь. Брусок лег в ладонь как влитой, словно продолжение кисти.

Леманский поднес уголь к лицу. Запах гари, едва уловимый, пробудил где-то в подкорке древнюю память. Память о кострах, о пещерах, о первых рисунках на скалах. Память о времени, когда человек творил мир не технологиями, а собственной рукой, оставляя след на стене.

На пальцах остались черные следы. Грязь. Сажа. Обычно Владимир не терпел грязи. Безупречность была частью брони. Но сейчас, глядя на испачканные подушечки пальцев, Архитектор испытал странное, почти порочное удовольствие. Это была не грязь. Это был материал.

В углу нашлась стопка плотной оберточной бумаги, пожелтевшей от времени. Крафт-бумага, грубая, волокнистая — идеальная основа для графики. Леманский вытащил один лист, закрепил бумагу на мольберте кнопками, найденными тут же, на полке.

Белый лист (вернее, желтовато-серый) смотрел на человека немым вызовом. Пустота требовала заполнения. Но не цифрами рейтингов, не лицами политиков, не схемами вещания. Пустота просила чего-то настоящего.

Владимир Игоревич провел углем по бумаге. Раздался сухой, шуршащий звук. Черная линия, жирная и насыщенная, рассекла пространство листа. Уголь крошился, оставляя мельчайшую пыль, оседающую на ворсе бумаги.

Звук штриха подействовал как гипноз. Скрип, шуршание, снова скрип. Рука двигалась сама, повинуясь импульсам, идущим мимо сознания. Напряжение, копившееся месяцами, начало стекать через пальцы в этот черный след. Мозг, перегруженный сложнейшими многоходовыми комбинациями, вдруг замолчал. Осталась только моторика. Только связь глаза, руки и угля.

Это был момент возвращения к заводским настройкам. Человек, управляющий умами миллионов, стоял в грязной кладовке и с детским восторгом пачкал руки, проводя линии на дешевой бумаге. И в этом простом действии было больше жизни, чем во всех эфирах Останкино за последний год.

Шорох угля по грубой, волокнистой поверхности бумаги звучал в тишине кладовой подобно шепоту заговорщика. Сухой, рассыпчатый звук. Скрип спрессованной сажи, встречающей сопротивление целлюлозы. Этот ритм — штрих, пауза, штрих, резкий нажим — начал заполнять пространство, вытесняя из сознания электрический гул телебашни.

Владимир Игоревич стоял перед мольбертом, забыв о статусе, времени и белоснежной чистоте итальянской сорочки. Черная пыль, осыпающаяся с грифеля, медленно оседала на дорогих манжетах, на лацканах брошенного пиджака, на полированных носках туфель. Но эта грязь не вызывала привычного раздражения. Напротив, бархатистый налет казался единственно правильным, естественным состоянием материи. Уголь не лгал. Уголь был честным: черное оставалось черным, белое — белым, а полутона рождались только усилием руки, растирающей пыль подушечкой пальца.

Движения кисти становились увереннее, размашистее. Сначала на листе царил хаос — резкие, агрессивные линии, перечеркивающие пустоту крест-накрест. В этих первых штрихах выплескивалась накопленная ярость, усталость от бесконечных компромиссов и тяжесть маски, приросшей к лицу. Рука давила на хрупкий брусок с такой силой, что уголь крошился, ломался, оставляя на бумаге глубокие, жирные борозды, похожие на шрамы.

Но постепенно агрессия уступала место созерцанию. Дыхание, сбитое подъемом по лестнице и нервным напряжением, выровнялось. Сердце, еще недавно колотившееся в горле птицей в клетке, теперь отстукивало спокойный, размеренный ритм. Мозг, привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперед, переключился в иной режим. Логика умолкла. Включилась моторика. Включилось древнее, пещерное чувство формы.

Архитектор Иллюзий больше не строил схем. Владимир лепил объемы из тени. Палец, испачканный в черноте, касался бумаги, растушевывая резкие границы, превращая жесткую линию в мягкое облако, в намек, в дымку. Кожа ощущала тепло трения. Фактура крафта под пальцами была шершавой, живой, теплой. Это тактильное ощущение казалось невероятно острым после холода пластиковых кнопок и гладкости стеклянных экранов.

На листе начало проступать нечто, лишенное четкой геометрии. Это был не чертеж телевышки и не схема охвата вещания. Из переплетения теней