Режиссер из 45г IV - Сим Симович

лишенные лживой позолоты, ударили в самую суть. В этих словах была правда мужского братства перед лицом гибели. Солдаты, одетые в кафтаны, вдруг почувствовали себя не статистами, а частью того самого обреченного, но великого отряда.

Владимир Игоревич смотрел на монитор. Картинка была темной, контрастной, пугающей. Лицо Ермака, перемазанное сажей, с горящими глазами фанатика, гипнотизировало. Это был антигерой, которого полюбит нация. Не добрый дедушка из учебника, а жестокий, сильный вожак, способный переломить хребет истории.

— Снято, — выдохнул Леманский. — Оставить этот дубль.

Актер стоял, тяжело дыша, не в силах выйти из образа. Рука все еще сжимала рукоять ножа. Владимир подошел и молча положил руку на плечо «атамана».

— Сегодня родилась легенда, — тихо произнес Архитектор. — Завтра этот взгляд будет сниться всей стране.

Снаружи, в лагере, послышался гул одобрения. Солдаты, нарушая дисциплину, начали бить древками пик о мерзлую землю. Глухой ритм ударов слился с сердцебиением ночи. Ермак был принят войском. Иллюзия стала плотью. Смена завершилась рождением нового идола — мрачного, опасного, но бесконечно притягательного в своей дикой силе.

Свинцовые воды Иртыша, уже подернутые у берегов тонкой, хрусткой коркой первого льда, катили тяжелые волны мимо места, назначенного судьбой стать точкой сшивки двух цивилизаций. Низкое, серое небо нависало над рекой, грозясь вот-вот обрушить на землю снежную бурю. На глинистом берегу, изрытом тысячами сапог и копыт, замерли две людские лавины. Десять тысяч человек, облаченных в железо и меха, ждали сигнала не к киносъемке, а к настоящей, яростной схватке.

Владимир Игоревич стоял по пояс в ледяной воде, одетый в прорезиненный рыбацкий костюм поверх теплого бушлата. Холод пробирал до костей, сводил мышцы судорогой, но Архитектор не чувствовал боли. Взгляд был прикован к монитору портативного визира, укрытого от брызг пластиковым кожухом. Сегодня снималась кульминация. Битва, которая должна была объяснить нации смысл слова «Империя».

— Приготовиться к сшибке! — голос, усиленный мегафонами, разнесся над рекой, перекрывая шум ветра. — Пиротехники, готовность номер один! Камера «Стрела» — на исходную!

Над полем, натянутая на стальных тросах, зависла хищная тень главной камеры. Аппарат напоминал коршуна, высматривающего добычу. Оператор, управлявший полетом с пульта на берегу, ждал команды спустить механическую птицу в самый центр мясорубки.

Леманский поднял руку с зажатой ракетницей. Зеленый шар с шипением рванул в свинцовое небо, оставляя за собой дымный хвост.

Земля дрогнула.

Две стены — казачья, ощетинившаяся пиками и стволами пищалей, и татарская, сверкающая кривыми саблями — ринулись навстречу друг другу. Рев десяти тысяч глоток ударил по перепонкам физической волной. Это был не актерский крик. Это был утробный, звериный вой, рождающийся в момент, когда инстинкт самосохранения отключается, уступая место инстинкту убийства.

Столкновение произошло с тошнотворным звуком удара мяса о железо. Первые ряды были сметены, втоптаны в вязкую, чавкающую глину. Строй рассыпался. Начался хаос.

— Камеру вниз! — заорал Владимир в рацию. — В самую гущу! Мне нужно видеть глаза!

«Стрела» камнем рухнула с небес, проносясь в сантиметрах от голов сражающихся. Объектив фиксировал страшные детали. Здесь не было красивого фехтования, принятого в историческом кино. Здесь царила грубая, неэстетичная смерть. Удар прикладом в лицо, хруст выбитых зубов, удушающий захват, свалка, где люди катались в грязи, пытаясь выдавить противнику глаза.

Владимир требовал «мяса», и массовка, разгоряченная боем, давала требуемое. Солдаты, забыв, что в руках бутафория (хотя многие бердыши были пугающе тяжелыми), лупили друг друга с остервенением. Адреналин стирал грань между игрой и реальностью.

Вдоль береговой линии прогремели взрывы. Пиротехники не жалели зарядов. Столбы земли, смешанной с водой и огнем, взметнулись в воздух, осыпая сражающихся черным дождем. Деревянные струги, причаленные к берегу, вспыхнули, как спички, политые напалмом. Жар огня смешался с ледяным дыханием реки.

— Рапид! — скомандовал Леманский. — Включить сверхскоростную съемку!

Камеры перешли в режим замедленного времени. Теперь на пленке каждое мгновение растягивалось, превращаясь в жуткую, завораживающую картину. Капли крови, вылетающие из разбитого носа, висели в воздухе рубиновыми бусинами. Искаженное криком лицо казака застыло в маске античной трагедии. Падение всадника вместе с лошадью в воду превратилось в балет смерти. Брызги разлетались, сверкая как бриллианты, вокруг тонущих тел.

Леманский видел в этом не насилие, а алхимию. В грязи и крови Иртыша происходила плавка. Русские и татары, убивая друг друга, становились единым целым с этой землей. Вражда сплавляла народы крепче дружбы.

В центре кадра, среди дыма и гари, разыгрывалась главная символическая сцена. Знаменосец Ермака, сраженный стрелой, выронил стяг с ликом Спаса Нерукотворного. Тяжелое полотнище рухнуло в грязь, смешиваясь с истоптанным снегом.

К знамени метнулся воин Кучума, намереваясь растоптать святыню. Но навстречу бросился казак. Схватка произошла прямо на лежащем флаге. Двое катались по земле, душа друг друга, вжимаясь лицами в вышитый лик Христа. В какой-то момент стало непонятно, кто кого убивает. Тела сплелись в единый клубок, покрытый грязью и кровью.

Внезапный взрыв фугаса рядом отбросил обоих в реку. Камера «Стрела» последовала за людьми, зависнув над водой.

Владимир затаил дыхание. Это был ключевой момент.

Из ледяной воды вынырнули две головы. Враги, только что пытавшиеся убить друг друга, теперь судорожно цеплялись за одно бревно — обломок горящего струга. Течение подхватило обоих, унося прочь от битвы. Рука в кольчужной рукавице схватила руку в меховом рукаве. Не чтобы ударить — чтобы удержаться.

Река уравняла всех. Иртыш не разбирал наций. Холодная вода крестила и православного, и мусульманина в одну веру — веру выживания.

— Гениально, — прошептал Архитектор, глядя на монитор. — Это и есть Сибирь. Котел, в котором переплавляется ненависть.

Битва продолжалась. Каскадеры, объятые пламенем, прыгали с бортов горящих лодок в воду. Лошади, обезумевшие от шума, метались по отмели, давя упавших. Грохот пищалей сливался в сплошной гул. Дым застилал горизонт, превращая день в сумерки.

Владимир Игоревич, промокший до нитки, продрогший, стоял посреди этого рукотворного ада и чувствовал себя демиургом. Здесь, на краю ойкумены, рождался миф. Миф о том, что эта земля куплена самой дорогой ценой — ценой общей крови. Зритель, увидевший эту бойню, больше не сможет сказать «это не мое». Увиденное станет частью генетической памяти.

— Стоп! Снято! — крик режиссера сорвался на хрип. — Всем выйти из воды! Медиков на площадку! Спирт массовке!

Сигнальная ракета, на этот раз красная, возвестила об окончании бойни. Люди, только что «убивавшие» друг друга, начали подниматься из грязи. Враги помогали друг другу встать. Казак протягивал флягу татарину. Те, кто лежал в воде, спешили к кострам.

Поле битвы, усеянное «трупами», обломками оружия и