Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Туман в саду начал рассеиваться, пропуская лучи холодного солнца. Впереди была подготовка арены. Свет должен быть выставлен идеально. Звук должен ловить каждый вздох. Жертва назначена, и зритель уже занимал места в первом ряду, держа в руках пульт от телевизора как римский император, готовый опустить палец вниз.

Колонный зал Дома Союзов, обычно погруженный в сонную, бархатную дрему партийных съездов и торжественных похорон, в этот вечер преобразился до неузнаваемости. Пространство между величественными беломраморными колоннами напоминало не место для докладов, а стерильную, пугающе холодную операционную, подготовленную для публичного вскрытия еще живого организма. Паркет, привыкший к мягкой поступи фетровых туфель номенклатуры, теперь был застелен черной резиной, гасящей шаги, и опутан змеиными клубами толстых кабелей.

Атмосфера в зале стояла звенящая, натянутая, словно гитарная струна за секунду до разрыва. Вместо привычного запаха нафталина и дорогих папирос воздух был пропитан озоном от работающих трансформаторов и нервным электричеством ожидания. Владимир Игоревич лично руководил расстановкой света. Схема освещения была выбрана не парадная, «киношная», скрадывающая недостатки, а жесткая, допросная.

Под высоким потолком, на стальных фермах, висели мощные дуговые прожекторы «Зенит», лишенные рассеивающих фильтров. Лучи били вертикально вниз, безжалостно, остро, выжигая тени и превращая любую неровность кожи в кратер. Такая схема использовалась следователями на Лубянке, чтобы сломить волю подследственного, заставить человека чувствовать себя голым и беззащитным. Здесь же свет должен был сорвать маску благополучия.

Архитектор телевизионной реальности ходил по сцене, отдавая отрывистые, сухие команды техникам.

— Убрать заполняющий свет с трибуны! — голос Леманского эхом отлетал от лепнины. — Оставить только рисующий. Жестче. Еще жестче. Лицо должно выглядеть рельефным, как на посмертной маске. Каждую морщину, каждую пору должно быть видно с последнего ряда.

Степан, занявший позицию за главной камерой на подвижной тележке, молча кивнул, меняя объектив. Оператор понимал задачу без лишних слов. Требовалась не красивая картинка. Требовался визуальный приговор.

— Степан, слушать внимательно, — Владимир Игоревич подошел к камере, глядя в видоискатель. — Никаких общих планов с орденами и знаменами. Зрителю плевать на регалии. Зрителю нужна биология лжи. Работать только на крупном плане. Максимальный зум. Руки. Глаза. Шея. Если объект начнет потеть — держать фокус на капле пота, пока та не скатится за воротник. Если начнет облизывать губы — показать пересохший рот во весь экран. Мы снимаем не доклад министра. Мы снимаем распад личности.

Звукорежиссеры в углу сцены колдовали над стойкой микрофонов. Немецкие приборы «Neumann» были настроены на предельную чувствительность. Мембраны должны были улавливать не только поставленный командный голос, но и тяжелое, свистящее дыхание, нервное сглатывание слюны, скрип зубов, шорох влажных пальцев по бумаге доклада. Технология работала на создание эффекта гиперреализма, где малейшая физиологическая реакция становилась уликой.

Тяжелые дубовые двери главного входа распахнулись с протяжным стоном. В зал вошла процессия. Впереди, рассекая воздух массивным животом, шагал министр Коржаков. Фигура в безупречном сером костюме английского сукна излучала монументальную уверенность старого аппаратчика. Человек, привыкший к аплодисментам, лести и заранее согласованным вопросам, двигался к трибуне как хозяин жизни. Свита семенила следом, неся портфели с заготовленными речами о победах пятилетки.

Министр поднялся на сцену, щурясь от яркого света. Взгляд чиновника скользнул по черным провалам объективов с легким, снисходительным презрением. Для представителя сталинской гвардии телевидение оставалось балаганом, ящиком с картинками для развлечения домохозяек. Коржаков не видел в стеклянных линзах угрозы. Жертва видела лишь стекло и металл, не подозревая, что смотрит в дула расстрельной команды нового типа.

— Свет бьет в глаза, — недовольно буркнул министр, обращаясь в пустоту зала. — Убавьте яркость. И где вода? Почему на трибуне нет графина?

— Воды не будет, — голос Владимира Игоревича прозвучал из темноты режиссерской рубки, усиленный динамиками. — Техническая накладка. Работаем в жестких условиях. Прямой эфир, товарищ министр. Времени на капризы нет.

Коржаков дернул щекой. Отказ в такой мелочи, как стакан воды, был нарушением протокола, но спорить с невидимым голосом было несолидно. Министр поправил галстук, вытер ладонью лоб, уже начинающий блестеть под жаром прожекторов, и положил на трибуну папку с докладом. Бумаги легли криво. Руки предательски дрогнули — тело, более мудрое, чем мозг, уже почувствовало опасность.

Владимир Игоревич, стоя за пультом в аппаратной, наблюдал за «гостем» через мониторы. Картинка была идеальной в своей жестокости. В лучах бестеневого света лицо Коржакова казалось бледным, рыхлым, болезненным. Глубокие носогубные складки превратились в шрамы. Мешки под глазами налились тяжестью. Уверенный в себе номенклатурный бог на экране выглядел уставшим, старым и испуганным человеком еще до первого вопроса.

— Камера два, готовность на руки, — скомандовал Архитектор. — Видите, как пальцы мнут угол страницы? Держать этот кадр. Это нервы. Зритель должен увидеть этот тремор.

В зале воцарилась тишина. Персонал замер. Даже техники перестали дышать. Это было не просто начало трансляции. Это было начало публичной казни. Напротив министра, за небольшим столом, уже сидел Виктор Громов — Голос Бога, чьи печальные, всепонимающие глаза смотрели на оппонента с жалостью хирурга, вынужденного резать по живому.

Коржаков прокашлялся. Звук, усиленный микрофонами, прозвучал как выстрел пушки, заставив самого министра вздрогнуть. Эхо разнеслось по пустому залу, отражаясь от мрамора колонн.

— Пять секунд до эфира, — бесстрастный голос режиссера начал отсчет. — Четыре. Три.

Лампа «В эфире» над входом вспыхнула кроваво-красным светом. Арена была готова. Песок посыпан, звери выпущены, миллионы зрителей на невидимых трибунах замерли в ожидании зрелища. Эшафот двадцать первого века, построенный из света, оптики и радиоволн, принял клиента. Министр открыл рот, чтобы произнести приветственную речь, но в этот момент камера Степана уже наехала на капельку пота, медленно ползущую по виску, превращая крохотную влагу в океан лжи. Третья сцена завершилась щелчком тумблера, запустившим механизм уничтожения репутации.

Красная лампа «В ЭФИРЕ», вспыхнувшая над входом в Колонный зал, послужила сигналом к началу вивисекции. Невидимая волна, рожденная в недрах Останкино, накрыла страну, проникая сквозь бетонные стены в миллионы квартир. Экран «Горизонта» в этот вечер светился не уютным теплом, а хирургической белизной. Изображение было пугающе четким, контрастным, лишенным полутонов.

Министр Коржаков, вцепившись в трибуну побелевшими пальцами, начал чтение. Голос чиновника, привыкший громыхать на съездах, попытался взять привычную высоту. Звучали фразы о миллионах тонн чугуна, о неуклонном росте благосостояния и мудрой политике партии. Бумага шелестела в тишине зала, создавая иллюзию стабильности. Докладчик прятался за цифрами, как солдат за бруствером, надеясь отсидеться в окопе официальной статистики до конца трансляции.

Но камера Степана уже начала свою охоту. Объектив, управляемый рукой мастера, медленно, почти незаметно для глаза, начал