Режиссер из 45г IV - Сим Симович

который Степан видел во время штурма уральских заводов. Только теперь это был не холодный блеск стали, а азарт игрока. — Мы построили величайший театр в истории человечества. Сто миллионов зрителей сидят в партере каждый вечер. И мы кормим зрителей сухарями. Хватит быть почтальонами, разстносящими чужие скучные письма.

Владимир Игоревич прошел к бару, налил в стакан немного коньяка, но пить не стал. Жидкость в бокале поймала свет лампы, вспыхнув янтарем.

— Мы начнем снимать сами. Здесь. В Останкино.

Степан удивленно поднял бровь.

— У нас нет павильонов для художественного кино, Володя. Нет костюмерных, нет реквизита. Мы новостная студия, а не Голливуд.

— Значит, построим. Или украдем. Или купим, — Леманский улыбнулся, и эта улыбка была хищной. — Мне надоело смотреть на говорящие головы и трактора. Народу нужен адреналин. Народу нужна сказка, в которую можно провалиться с головой. Шпионы. Погони. Красивые женщины. Роковые страсти. Крупные планы, где видно, как дрожат ресницы. Монтаж, который бьет по нервам, как боксерская перчатка.

Архитектор начал ходить по залу, жестикулируя. Перед глазами уже рождались кадры. Не статичные планы советского кино, где камера прибита к полу гвоздями, а динамика, полет, ритм.

— Мы запустим проект «Операция „Тишина“», — слова вылетали быстро, обгоняя друг друга. — Это будет шпионский триллер. Не про скучных чекистов в кабинетах, а про людей действия. Наш Джеймс Бонд, только с партбилетом в сердце и с душой нараспашку. Мы перевернем сознание зрителя. Заставим людей забыть дышать.

Хильда смотрела на шефа с тревогой и восхищением. Это был уже не тот циничный администратор, считающий деньги и рейтинги. Проснулся творец. Творец, изголодавшийся по настоящей работе, по запаху кинопленки, по магии создания миров.

— «Мосфильм» встанет на дыбы, — тихо произнес Степан. — Это объявление войны. Они считают кино священной коровой, а телевидение — ящиком для дураков.

— Вот и отлично, — Владимир залпом выпил коньяк и с грохотом поставил стакан на стол. — Я соскучился по хорошей драке. А еще больше я соскучился по команде «Мотор». Готовьте списки актеров. Нам нужны лучшие. Молодые, злые, непризнанные. Те, кого душат мэтры. Мы дадим им свободу, а взамен заберем их души.

Леманский подошел к проектору и лично выдернул пленку из механизма. Лента с шуршанием упала на пол, свиваясь в черные кольца, похожие на мертвую змею. Старое кино кончилось. Эпоха мертвого целлулоида уходила в прошлое. Наступала эра живого, агрессивного, телевизионного действия. И режиссером этого действия собирался стать сам Архитектор.

В темном зале, над кучей спутанной пленки, Владимир Игоревич почувствовал, как кровь быстрее бежит по венам. Скука исчезла. Впереди был запах грима, свет софитов и сладкое чувство абсолютной власти над воображением миллионов.

— Завтра едем в Дом Кино, — бросил Леманский, направляясь к выходу. — Пора объяснить старым богам, что их Олимп закрывается на переучет.

Ресторан Дома Кино на Васильевской улице напоминал святилище языческих богов, пресыщенных жертвоприношениями. Воздух здесь был густым, словно патока, пропитанным ароматами дорогого армянского коньяка, осетрины, французских духов «Climat» и сигарного дыма. Под хрустальными люстрами, за столами, накрытыми крахмальными скатертями, восседала элита советской культуры. Народные артисты, лауреаты сталинских премий, режиссеры-монументалисты и их музы в мехах — все они чувствовали себя здесь небожителями, вершителями судеб миллионов зрителей.

Появление Владимира Игоревича Леманского в этом замкнутом мире было подобно вторжению волка в псарню, полную раскормленных борзых. Архитектор телевизионной империи шел между столиками, не снимая пальто, что по местному этикету считалось неслыханной дерзостью. Взгляд скользил по лицам, отмечая фальшивые улыбки, театральные жесты и снисходительное любопытство. Для этих людей телевидение оставалось «искусством для бедных», электрическим балаганом, недостойным внимания настоящего художника.

В дальнем углу, в так называемой «режиссерской ложе», обедал Эдуард Викентьевич — директор «Мосфильма», живой классик и хранитель ключей от большого экрана. Мэтр, тучный мужчина с львиной гривой седых волос, неспешно разделывал цыпленка табака, слушая подобострастный шепот молодого сценариста.

Леманский отодвинул пустой стул и сел напротив, не дожидаясь приглашения. Степан, тенью следовавший за шефом, остался стоять у колонны, скрестив руки на груди.

— Останкино спустилось с небес на землю? — Эдуард Викентьевич промокнул губы салфеткой, не скрывая иронии. — Какими судьбами, Владимир Игоревич? Неужели пленка кончилась, и вы решили попросить у старших братьев обрезки для своих новостей?

— Мне не нужны обрезки, — голос Леманского прозвучал сухо, разрезая звон бокалов. — Мне нужны актеры. И павильоны. И лучшие операторы. Телецентр запускает съемки художественного фильма. Полный метр. Шпионский боевик. Сценарий требует масштаба, которого нет в наших студиях новостей.

Мэтр отложил вилку. Тяжелый взгляд уперся в переносицу гостя. Вокруг стола повисла тишина — соседи перестали жевать, прислушиваясь к разговору двух титанов.

— Кино, молодой человек, это храм, — наставительно произнес директор студии. — Зритель приходит в зал, как на молитву. Гаснет свет, и на огромном полотне рождается магия. А ваш телевизор? Это замочная скважина. Ящик, который смотрят в трусах, жуя котлету. Вы хотите загнать туда народных артистов? Это кладбище для таланта. Большой актер на малом экране — это как слон в посудной лавке. Смешно и жалко.

Леманский усмехнулся. Эта заносчивость была ожидаема. Старая гвардия жила в башне из слоновой кости, не замечая, что фундамент башни уже подмыт эфирными волнами.

— Храм пуст, Эдуард Викентьевич. Кинотеатры теряют зрителя. Люди устали стоять в очередях за билетами на фильмы про урожай. Люди хотят, чтобы кино приходило к ним домой. Сегодня вечером мою трансляцию смотрело сто десять миллионов человек. Ни один ваш фильм, даже самый гениальный, не соберет такую аудиторию за десять лет проката.

— Цифры для бухгалтеров! — Мэтр ударил ладонью по столу. — Искусство не измеряется миллионами глаз! Искусство — это вечность! Я не дам вам ни одного павильона. И запрещу актерам «Мосфильма» сниматься в вашей самодеятельности под угрозой увольнения. Пусть ваши дикторы играют Гамлета.

Вердикт был вынесен. Стена, разделяющая кино и телевидение, казалась непробиваемой. Но Владимир Игоревич пришел сюда не договариваться. Леманский пришел покупать.

Взгляд Архитектора переместился на соседние столики. Там сидела «молодая шпана» — выпускники ВГИКа, талантливые, злые, голодные. Режиссеры, чьи сценарии годами пылились на полках худсоветов из-за «идеологической незрелости». Актеры с лицами, слишком сложными для ролей председателей колхозов. Операторы, мечтавшие снимать ручной камерой, а не со штатива.

Владимир Игоревич встал,