Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Он не был героем. Он оставался манипулятором и игроком. Но в этом бараке, под звуки баяна из динамика «Горизонта», Владимир Игоревич Леманский впервые почувствовал, что его жизнь в этом чужом времени обрела подлинный, почти сакральный смысл. Он не просто строил башню власти. Он строил дом для целого народа, по кирпичику, по кадру, по янтарному лучу.

Когда Владимир выходил из барака, уже стемнело. Он оглянулся и увидел, как в одном из окон первого этажа мерцает тот самый мягкий свет. К нему подходили другие окна, зажигаясь один за другим. Проект «Горизонт» начал свое триумфальное шествие.

— Ну что, Владимир Игоревич? — Хильда подошла к машине, кутаясь в плащ. — Удалось?

— Удалось, Хильда, — ответил Владимир, садясь в лимузин. — Мы дали им не просто картинку. Мы дали им повод не закрывать глаза перед сном. Завтра начинаем отгрузку на Урал. Вся страна должна засиять этим светом.

Машина тронулась, увозя Леманского в ночь, но в зеркале заднего вида он еще долго видел мерцающий янтарный квадрат — маленькое, дешевое, но абсолютно непобедимое окно в мир, который он создал своими руками. Одиннадцатая глава была завершена самым светлым аккордом в его жизни, и впереди лежал весь Союз, готовый к этой инвазии тепла.

Глава 12

Тяжелый штабной вагон, некогда принадлежавший командующему фронтом, мерно содрогался, пробиваясь сквозь плотную уральскую вьюгу. Снаружи за двойными стеклами бесновался белый хаос, поглощая редкие огни станционных смотрителей и зазубренные контуры вековых елей. Внутри царил покой, пропитанный ароматом крепкого зернового кофе, дорогого табака и старой кожи. Владимир Игоревич сидел у широкого стола, намертво привинченного к полу. Свет настольной лампы под зеленым абажуром выхватывал из полумрака разложенные стратегические карты промышленных узлов Свердловска, Челябинска и Нижнего Тагила.

Поверх топографических знаков красным карандашом были нанесены новые маршруты — линии снабжения медью, вольфрамом и вакуумным стеклом. В папке с тисненым гербом лежал мандат, подписанный в Кремле. Текст документа наделял предъявителя полномочиями чрезвычайного комиссара, чье слово приравнивалось к приказу высшего государственного руководства. Это был стальной кулак, затянутый в бархатную перчатку прогресса.

Леманский медленно перелистывал сводки из Госплана. Цифры говорили о глухом, вязком сопротивлении. Директора уральских заводов-гигантов, ковавшие броню в годы войны, воспринимали проект «Горизонт» как досадное недоразумение, как нелепую прихоть московского пижона. В докладных записках сквозило высокомерие: «Производство бытовых приборов отвлекает мощности от выполнения оборонного заказа», «Отсутствие квалифицированных кадров для тонкой сборки», «Недостаток фондов на древесину ценных пород». За каждой строчкой читалась уверенность сталинских управленцев в собственной неприкосновенности.

Владимир Игоревич коснулся пальцами холодного края фарфоровой чашки. Лицо, отраженное в черном стекле окна, казалось чужим, высеченным из того же серого гранита, что скрывался под снегом уральских хребтов. Предстояло столкновение не просто с людьми, а с самой логикой индустриальной эпохи, где человек считался лишь придатком к станку, а его домашний уют — буржуазным излишком.

— Директорат ждет вежливых просьб, — произнес Владимир в пустоту купе. Голос потонул в рокоте колес. — Ждет согласований, протоколов и заискиваний. Но время переговоров осталось в Москве.

В дверь тихо постучали. В проеме показался Степан, одетый в теплый свитер крупной вязки. Оператор держал в руках свежие телеграммы, полученные на последнем полустанке.

— Из Свердловска передают, что прием на заводе «Красный Тяжмаш» назначен на шесть утра. Директор завода Барыков лично распорядился встретить делегацию у проходной. Но тон сообщения… сухой. Как перед трибуналом.

Владимир Игоревич взял листки, быстро пробегая глазами текст. Барыков — старый зубр, герой труда, человек, чей авторитет на Урале был неоспорим. Свалить такого исполина означало напугать всех остальных.

— Пусть встречает, — Владимир отложил телеграммы в сторону. — Пусть собирает весь инженерный состав в литейном цеху. Разговор будет коротким. Нам не нужны союзники, Степан. Нам нужны исполнители воли.

Леманский подошел к окну. В разрыве метели на мгновение показались огни огромного комбината. Дымы из труб уходили в черное небо, напоминая колонны, подпирающие свод мира. Огромная страна жила в ритме тяжелого молота, и задача состояла в том, чтобы заставить этот молот чеканить изящные детали для «Горизонта».

Внутренний цинизм, ставший второй натурой, подсказывал: старая гвардия не примет идеи тепла и уюта добровольно. Для людей, привыкших измерять успех миллионами тонн чугуна, маленький деревянный ящик с янтарным экраном казался ересью. Значит, следовало использовать язык, понятный Барыкову и ему подобным — язык силы и абсолютной целесообразности.

Владимир Игоревич открыл сейф, встроенный в стенку вагона. Внутри лежала коробка с первым серийным «Горизонтом». Этот аппарат должен был стать главным свидетелем в предстоящем процессе над прошлым.

— Завтра этот завод начнет умирать в своем прежнем виде, — прошептал Владимир, закрывая дверцу сейфа. — И завтра же начнется его новое рождение.

Поезд начал замедлять ход. Скрежет тормозов оледенелых колодок отозвался в вагоне резким визгом. Станция «Свердловск-Товарный» встретила прибывших ослепительным светом прожекторов и неистовым лаем охранных псов. Владимир Игоревич надел тяжелое пальто, поправил воротник и шагнул к выходу. Впереди ждал холод цехов, запах мазута и битва, исход которой должен был осветить миллионы домов по всей стране. Мандат в кармане грел грудь, но решимость в глазах была тверже любой бумаги. Архитектор иллюзий вступал на землю металла, чтобы превратить его в свет.

Рассвет над Свердловском занимался серый, тяжелый, пропитанный гарью и металлической крошкой. Завод «Красный Тяжмаш» встречал прибывшую делегацию грохотом молотов, сотрясавшим промерзшую землю на километры вокруг. Огромные бетонные корпуса, похожие на крепости индустриальной эпохи, возвышались среди снежных заносов. У главных ворот под ржавой вывеской с орденами стоял директор Барыков. Кряжистая фигура в потертом кожаном пальто, лицо, иссеченное морщинами, как кора старого дуба, и холодные, прищуренные глаза человека, привыкшего командовать армиями рабочих.

Владимир Игоревич сошел с подножки автомобиля. Морозный воздух мгновенно обжег легкие, но взгляд остался неподвижным. Сопровождающие лица и охрана замерли в нескольких шагах позади. Между двумя лидерами — представителем новой, телевизионной власти и хозяином стальной империи — мгновенно возникло невидимое поле напряжения.

— Шесть утра, как и договаривались, Барыков, — Владимир Игоревич нарушил тишину. Голос прозвучал сухо, перекрывая отдаленный гул цехов.

— Завод работает круглосуточно, ждать не привыкли, — буркнул директор, не протягивая руки. — Пойдем в литейный. Там как раз плавка. Посмотришь, чем живет настоящий