Режиссер из 45г IV - Сим Симович

недоступности. А теперь попробуйте представить обычный вечер в типичном рабочем поселке где-нибудь под Челябинском или Карагандой. Густая темень за окном, пронизывающий ветер, свинцовая усталость в костях после десятичасовой смены. Человек возвращается в тесную комнату, и единственным доступным развлечением остается созерцание трещин на побеленном потолке над кроватью.

Леманский на мгновение остановился, коснувшись кончиками пальцев холодного ребра массивного силового трансформатора.

— Телевидение, рожденное на Шаболовке, стало великим явлением, но оно по-прежнему остается чем-то бесконечно далеким, почти мифическим. Голос диктора долетает до квартир, но сам приемник выглядит как чужеродный, пугающий гость из высокого министерского кабинета. Новая задача формулируется иначе. Требуется создать не просто электронный приемник сигналов. Требуется создать новый домашний очаг. Предмет, пахнущий живым деревом, согревающий комнату мягким янтарным свечением и стоящий ровно столько, чтобы приобретение не превращалось в многолетнюю финансовую трагедию для семейного бюджета.

Хильда, расположившаяся чуть в стороне с раскрытым блокнотом, внимательно фиксировала каждую реакцию техников. Главный конструктор завода, пожилой мужчина с густыми, заиндевевшими от седины бровями и натруженными, узловатыми руками, осторожно и сухо кашлянул в кулак.

— Владимир Игоревич, радикальное упрощение электрической схемы неизбежно ведет к критической потере стабильности кадра. Если безжалостно выкинуть половину вакуумных ламп, как предлагается в этих смелых набросках, картинка начнет «плавать» и рассыпаться при малейшем скачке напряжения в сети. А в регионах состояние электросетей — одно сплошное название, сплошные просадки и помехи.

— Значит, диктуется необходимость создания схемы, которая будет не избыточно сложной, а запредельно умной, — Владимир решительно подошел к большой грифельной доске и взял кусок мела. — Выбросьте вон все блоки тонкой юстировки, которые понятны только дипломированному радиотехнику. Оставьте ровно три ручки управления: громкость звука, яркость свечения и переключение каналов. Внедрите принцип модульной сборки. Чтобы любой вышедший из строя узел мог заменить обычный школьник, просто извлекая одну плату и вставляя на ее место другую, исправную. Вещь создается для людей, для миллионов, а не для узкого круга академиков в белых халатах.

Мел быстро и дробно застучал по темной поверхности, фиксируя контуры будущего «Горизонта». Леманский чертил не просто принципиальную электрическую цепь; перед глазами потрясенных инженеров возникала архитектура совершенно новой повседневности. Владимир категорически настаивал на полном отказе от холодного черного бакелита и бездушной штампованной стали в наружной отделке. Корпус обязан изготавливаться из светлой березы, ореха или теплого дубового шпона. Телевизор должен стать органичной частью домашнего интерьера, соседствуя с кружевной салфеткой, фарфоровым слоником и пожелтевшими фотографиями близких людей.

— Спектр свечения экрана, — Владимир резко обернулся к группе химиков из секретной лаборатории люминофоров. — Навсегда забудьте про этот мертвенный, фосфоресцирующий голубой цвет. Синева губительно утомляет человеческую психику, она неизбежно напоминает о холодных больничных коридорах и казенных учреждениях. Обеспечьте янтарный оттенок. Достигните мягкости утреннего тумана в густом сосновом бору. Пусть свечение из окна типовой квартиры манит случайных прохожих уютом и надеждой, а не отпугивает электрическим холодом и пустотой.

Разговор, лишенный официоза, затянулся на долгие часы. Постепенно лед профессионального недоверия таял под напором очевидной логики. Инженеры, воодушевленные масштабностью и гуманностью необычной задачи, начали азартно спорить, предлагать технические решения, рисовать эскизы прямо на бумажных салфетках. Леманский терпеливо подливал горячий чай, внимательно слушал, направлял дискуссию в нужное русло. В этой уникальной атмосфере полуночного созидания рождалось нечто значительно большее, чем очередной бытовой прибор. Рождалась подлинная магия доступности, способная сшить разорванную ткань послевоенного быта.

К полуночи на широком рабочем столе Хильды возник первый черновой макет, наскоро собранный из фанеры и медных зажимов. Внутри этой невзрачной коробки, среди хаотичного сплетения проводов, резисторов и новых компактных радиоламп, теплилась трубка экспериментального кинескопа. Владимир распорядился немедленно погасить основной свет в лаборатории. Помещение мгновенно погрузилось в густой мрак, и лишь в самом центре возникло мягкое, вибрирующее янтарное сияние. На экране, практически лишенном визуальных помех благодаря внедрению новой системы частотной фильтрации, возникли кадры из государственного архива: залитый солнцем летний сад, мерно качающиеся на ветру ветви старых яблонь, блики на воде.

Тишина в КБ стала абсолютной, почти осязаемой. Седые инженеры и молодые лаборанты завороженно смотрели на экран, и в отражении этого теплого света их лица, иссеченные глубокими морщинами, шрамами войны и повседневными заботами, вдруг разгладились, обретя забытое выражение детского восторга. Владимир наблюдал, как суровый и немногословный главный конструктор, прошедший через эвакуацию и голод, невольно и искренне улыбнулся, глядя на живое, мерцающее изображение на фанерном прототипе.

— Вот это и есть подлинный «Горизонт», — предельно тихо, почти шепотом произнес Владимир. — Окно, в которое по-настоящему хочется смотреть долго и бездумно. Прибор, который дарит душевный покой, а не требует специальных технических знаний для эксплуатации.

Хильда осторожно подошла к Леманскому, глядя на светящийся прямоугольник, ставший единственным источником смысла в этой темной комнате.

— Это будет самый человечный и добрый аппарат в истории мировой техники, — прошептала женщина, не отрывая взгляда от экрана. — Ты действительно твердо решил согреть всю эту огромную, замерзшую страну этим призрачным светом?

— Я принял решение сделать так, чтобы тотальное одиночество перестало восприниматься как неизбежный жизненный приговор, — ответил Владимир, глядя на танцующие на экране тени яблоневых ветвей. — Теперь этот янтарный свет обязан появиться в каждом отдельном окне. От сверкающей огнями Москвы до самых заброшенных таежных окраин.

Работа в бюро закипела с принципиально новой силой. Накопленная за день усталость мгновенно испарилась, уступив место чистому, почти юношескому азарту созидания. Владимир наблюдал за лихорадочным процессом черчения и пайки, отчетливо ощущая, как внутри грудной клетки разрастается непривычное, давно забытое чувство подлинного тепла. Цинизм, годами ковавшийся в аппаратных интригах, бесконечной лжи и борьбе за влияние на Шаболовке, внезапно наткнулся на мощное сопротивление простой и честной радости инженеров, создающих нечто неоспоримо человечное. «Горизонт» окончательно переставал быть сухой строчкой проекта в кожаной папке. Прототип превращался в физическую реальность, пахнущую свежим древесным лаком и обещающую долгожданный уют миллионам советских семей.

Первая часть грандиозного плана была триумфально завершена в мягком сиянии экспериментального экрана. Владимир Игоревич стоял у окна, глядя, как снег продолжает засыпать спящий завод, и осознавал: сегодня в этих стенах родилось нечто, способное изменить структуру времени для целого народа. Это был не инструмент контроля, не передатчик пропаганды, а первый кирпич в фундаменте нового, теплого мира, где каждый человек имел право на свое собственное, персональное окно в сказку. Леманский впервые за долгие годы чувствовал не тяжесть власти, а легкое головокружение от