Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Леманский цинично усмехнулся. Рука потянулась к портфелю, лежавшему на скамье. На свет появилась тонкая папка из серого картона без надписей и грифов.

— Прозрачность — вещь опасная, — Владимир положил папку перед Шепиловым. — В этом отчете — записи ваших телефонных разговоров с антипартийной группой. Даты, фамилии, содержание бесед о «кукурузном авантюризме». Степан проделал отличную работу. Мои инженеры научились снимать сигнал прямо с телефонных жил, не выходя из аппаратной.

Шепилов замер. Лицо мгновенно приобрело землистый оттенок. Пальцы, потянувшиеся к папке, мелко задрожали.

— Откуда… Это же провокация, — пробормотал бывший идеолог, не решаясь открыть документ.

— Это технология, — отрезал Владимир. — Пока вы плели интриги в кулуарах, я строил систему, которая видит сквозь стены. Вы создали монстра, Дмитрий Трофимович. Теперь этот монстр смотрит на вас через объектив каждой камеры. Мой отдел «Зеро» — это больше не техническая служба. Это глаза и уши империи, которые подчиняются только мне.

Владимир встал, возвышаясь над гостем. Дубленка делала фигуру еще более массивной, почти пугающей.

— Поезжайте домой. И забудьте дорогу в Останкино. Ваше время закончилось в тот момент, когда в небе засияла моя антенна. Теперь я решаю, кто останется в кадре, а кто отправится в архив вечного забвения. И поверьте, вычеркнуть человека из памяти народа через телевизионную помеху гораздо проще, чем через расстрельный подвал.

Шепилов поднялся, едва держась на ногах. Взгляд старика метался по темному саду, словно ища спасения, но повсюду чудились скрытые микрофоны и невидимые наблюдатели.

— Ты дьявол, Леманский, — выдохнул Шепилов, отступая к лестнице. — Ты построил идеальную тюрьму из света и звука. Но помни: надзиратели в таких тюрьмах сходят с ума первыми.

— В этой тюрьме тепло и показывают красивые фильмы, — Владимир смотрел вслед уходящему покровителю. — Людям это нравится. А надзиратель… надзиратель просто делает монтаж.

Когда звук машины затих вдали, Владимир снова сел в кресло. Мороз крепчал. Леманский чувствовал полное, ледяное удовлетворение. Последняя нить, связывавшая с прошлым и обязательствами перед системой, оборвалась. Теперь впереди была только абсолютная вертикаль башни, пронзающая небо.

Он посмотрел на часы. В Останкино как раз начинался ночной профилактический прогон. Где-то там, в эфирной пустоте, уже рождались новые мифы, которые завтра станут законом. Владимир Леманский, антигерой новой эры, закрыл глаза, вслушиваясь в пение ветра. Он был один, но в этом одиночестве заключалась власть, превосходящая человеческое понимание. Конец союзов. Начало абсолютной диктатуры образа.

Подвальные этажи Останкинского телецентра дышали жаром мощных вычислительных ламп и монотонным стрекотом магнитофонных катушек. Здесь, за бронированными дверями спецотдела «Зеро», не было места государственному глянцу. В воздухе стояла густая смесь запахов канифоли, машинного масла и крепкого табака. Владимир Игоревич шел по коридору, и его отражение в полированных панелях приборов казалось чужим, вытянутым и холодным.

Степан и Хильда сидели за центральным пультом мониторинга. Перед ними на десятки экранов выводились графики частот и рваные линии аудиозаписей. Завидев руководителя, Степан не вскочил, как обычно. Оператор лишь медленно повернул голову, и в его взгляде читалась глубокая, осевшая на дно души усталость.

— Приказ о расширении зоны перехвата готов? — Владимир остановился за спинами соратников, положив руки на спинки их кресел.

— Подготовили, — Степан кивнул на стопку документов. — Но есть проблема, Володя. Мощности Останкино теперь позволяют сканировать не только посольства и министерства. Мы ловим домашние радиолы, любительские частоты, даже помехи от телефонных узлов в жилых кварталах. Ты действительно хочешь, чтобы мы слушали кухни на Таганке?

Владимир взял верхний лист и пробежал глазами по техническим параметрам.

— Именно там рождаются анекдоты, Степа. Там формируется то, что потом превращается в кухонный ропот. Мне нужно знать амплитуду этого ропота раньше, чем он станет протестом. Мы создаем систему обратной связи. Телевидение вещает — народ реагирует — мы корректируем эфир. Это идеальный цикл контроля.

Хильда резко развернулась. Лицо женщины, осунувшееся от бессонных ночей в бункере, исказилось отвращением.

— Это не коррекция эфира, Владимир. Это жандармерия. Мы инженеры, мы строили это, чтобы нести сигнал к звездам, а не для того, чтобы копаться в чужом белье. Вчера мы записали разговор двух пенсионеров о нехватке масла. Ты прикажешь пустить в эфир фильм о изобилии, чтобы заткнуть им рты?

— Если это успокоит их и предотвратит бунт — да, — голос Владимира стал тихим и опасным. — Вы слишком романтичны. Мир — это хаос, который я упорядочиваю с помощью этого пульта. Без контроля наш идеальный образ страны рассыплется за неделю.

Степан встал, отодвинув кресло с резким скрежетом. Он подошел к окну, за которым виднелись лишь бетонные стены вентиляционной шахты.

— Мы на Байконуре лгали ради великой цели, Володя. Мы жгли пленку, чтобы страна не сошла с ума от страха. Но то, что ты требуешь сейчас… Ты превращаешь нас в палачей. Люди верят тебе, когда включают телевизор. Они не знают, что в этот момент телевизор начинает смотреть на них.

Владимир медленно подошел к Степану. Взгляд Леманского, лишенный тени сомнения, впился в лицо старого друга.

— Ты забыл, кто вытащил тебя из пыльных аппаратных Шаболовки? Ты забыл, чьими руками создана твоя лаборатория? Не строй из себя совесть нации, Степа. На твоих руках столько же монтажных склеек реальности, сколько и на моих. Мы повязаны этой башней. И если ты решишь уйти в сторону, система тебя не просто отпустит. Она тебя сотрет. Из всех архивов. Из памяти. Тебя никогда не существовало. Ты — помеха, которую я вырежу одним движением ножниц.

Степан сжал кулаки, но промолчал. Сила, исходившая от Леманского, была теперь не человеческой — это была мощь огромного механизма, за спиной которого стояла стальная игла Останкино.

— Завтра утром отчет по сектору «Б» должен быть на моем столе, — Владимир обратился к Хильде, игнорируя Степана. — Проанализируйте реакцию на выступление Хрущева. Выделите очаги недовольства. Мы подготовим специальный блок передач о внешних врагах. Народу нужно на кого-то злиться, кроме правительства.

Хильда смотрела на свои руки, лежащие на пульте. Она понимала, что выхода нет. Команда, когда-то объединенная общим азартом первооткрывателей, превратилась в обслугу огромного, бездушного инкубатора иллюзий. Дружбы больше не существовало — осталась только субординация и