Режиссер из 45г IV - Сим Симович

— По коням, — бросил он Степану. — В Москве нас ждут великие дела. Теперь нам нужно сделать так, чтобы этот полет никогда не закончился в умах людей.

Девятая глава завершилась в пыли Байконура. Владимир Леманский возвращался в столицу победителем, держа в кармане пленку, которая стала дороже любого золота. Он научился управлять огнем и эфиром, и теперь перед ним не было преград.

Самолет из Тюра-Тама приземлился на подмосковном аэродроме в сумерках. Владимир Игоревич спускался по трапу, сжимая в руке кожаный портфель с той самой пленкой, на которой были запечатлены сорок секунд «редактируемой реальности». Внизу, у трапа, черными тенями замерли правительственные «ЗИМы». Холодный ветер после степной жары казался освежающим, но Леманский чувствовал, что напряжение не ушло. Оно просто сменило форму.

В машине его ждал Шепилов. Лицо партийного идеолога в свете салонного плафона выглядело серым, почти восковым.

— Ты хоть понимаешь, на каком волоске всё висело, Володя? — голос Шепилова был сухим. — У нас в ЦК на пункте приема связи в момент сбоя у трех человек инфаркт чуть не случился. Тишина сорок секунд. Пустой экран. А потом вдруг — бац! — и Юра улыбается, как ни в чем не бывало. Красиво сделал. Слишком красиво.

Владимир откинулся на мягкое сиденье.

— Народ увидел то, за что заплатил своим трудом, Дмитрий Трофимович. Он увидел Победу. А что там тлело в кабелях и почему молчали датчики — это вопрос к техникам Королева, а не ко мне. Моя задача — обеспечить безупречный миф. И я его обеспечил.

— Королев в ярости, — Шепилов нервно постучал пальцами по колену. — Он говорит, что ты подменил живой подвиг театральной постановкой. Что космос не терпит лжи.

Леманский цинично усмехнулся.

— Космос — нет. А политика — только на ней и держится. Скажите Сергею Павловичу, что если бы не моя «постановка», его бы завтра сняли с должности за провал главной трансляции десятилетия. Сейчас страна празднует. Люди вышли на улицы. Вы слышите?

Шепилов приоткрыл окно. Издалека, со стороны центра Москвы, доносился гул голосов, автомобильные гудки и нестройное пение. Город ликовал. Это был искренний, безумный восторг, вызванный картинкой, которую Владимир сконструировал в бункере Тюра-Тама.

— Нас ждут в Кремле, — Шепилов закрыл окно. — Никита Сергеевич хочет лично пожать тебе руку. И он хочет, чтобы завтра в утреннем эфире ты повторил этот «фокус» с комментариями. Нам нужно закрепить успех.

— Завтра в эфире будет правда, — отрезал Владимир. — Юра уже на земле. Мы запишем его живое интервью. Подлог был разовой мерой спасения, а не системой. Но за эту услугу, Дмитрий Трофимович, я хочу получить то, о чем мы говорили. Полная автономия Останкинского узла. Никакого вмешательства в сетку вещания со стороны Главпура. Только мой прямой контакт с Первым.

Шепилов долго смотрел на Леманского. Он видел перед собой человека, который перерос рамки обычного функционера. Владимир стал оператором самой реальности, и спорить с ним было опасно.

— Ты получишь свою башню, — наконец произнес Шепилов. — Но помни: чем выше ты ее строишь, тем больнее будет падать, если твое «кино» однажды не сработает.

Машина рванула с места, вливаясь в поток ликующей Москвы. Владимир смотрел на огни города. Он понимал, что сегодня он окончательно сжег мосты. Его цинизм стал его религией, а его умение монтировать правду — его главным капиталом.

Когда они подъехали к Спасским воротам, Леманский увидел, как над Кремлем расцветают огни праздничного салюта. Каждый залп отдавался в груди чувством завершенности. Девятая глава его жизни закончилась абсолютным триумфом. Он не просто показал полет человека в космос — он заставил время и технику подчиниться своей воле.

— Ну что, идем? — Шепилов открыл дверцу. — История ждет.

— История подождет, — Владимир поправил галстук, глядя в зеркало заднего вида. — Сначала мы сделаем так, чтобы она выглядела безупречно.

Он вышел из машины и уверенным шагом направился к дверям Большого Кремлевского дворца. В его портфеле лежала пленка, которая навсегда изменила правила игры. Владимир Леманский больше не был частью системы. Он стал ее зрением, ее голосом и ее самой сокровенной тайной.

Ночной монтажный цех на Шаболовке был забит рулонами пленки и обрезками магнитной ленты. Владимир сидел за монтажным столом, вглядываясь в мерцающий экран просмотрового аппарата. Кадры триумфального возвращения Юрия в Москву — море цветов, восторженные толпы, объятия на аэродроме — мелькали перед глазами, сливаясь в бесконечную хронику радости. Однако Леманский искал иное. Его интересовали те самые сорок секунд помех, которые он заменил павильонной записью.

В цех вошел Степан. Оператор выглядел осунувшимся; в руках он держал жестяную банку с негативом.

— Привез из архива, — негромко сказал Степан, кладя банку на стол. — Там оригинал. Тот самый, со срывом связи. Хильда стерла все цифровые копии на узлах перехвата. Осталось только это.

Владимир открыл банку. Запах свежего фиксажа ударил в нос.

— Нам нужно решить, Степа. Либо это станет частью секретного фонда, либо исчезнет навсегда. Королев прислал запрос: требует передать исходники для анализа технической комиссии. Он хочет знать, почему «глаз» ослеп в самый важный момент.

Степан присел на край стола, закуривая сигарету. Дым лениво поплыл под низкий потолок.

— Если отдашь — комиссия поймет, что в эфире был подлог. Вскроется, что мы крутили заготовку. Тебя не просто снимут, Володя. Тебя обвинят в фальсификации государственного масштаба. Нас всех потянет за собой.

— А если не отдам — Королев пойдет к Хрущеву, — Владимир взял ленту и посмотрел ее на просвет. — Сергей Павлович — человек прямой. Для него истина в расчетах важнее, чем имидж страны. Он считает, что мы украли у инженеров важные данные о работе передатчиков в ионосфере.

Леманский встал и подошел к окну. Вдали, за крышами старой Москвы, уже виднелся растущий остов Останкинской башни. Строительство шло ударными темпами; стальная игла уже поднялась выше любого здания в Европе.

— Знаешь, Степа, — Владимир заговорил, не оборачиваясь, — власть — это не право говорить правду. Власть — это право решать, что именно считать правдой. Королев строит ракеты, которые падают или взлетают по законам физики. А я строю реальность, которая не падает никогда. Если я отдам эту ленту, я признаю,