Режиссер из 45г IV - Сим Симович

— Скажи им, что мы освещаем путь к звездам, — не оборачиваясь, бросил Владимир. — На таком деле экономить — значит предать человечество. Пусть подписывают.

Он сел в машину, глядя на темное небо над Шаболовской башней. Где-то там уже невидимо присутствовала его воля, воплощенная в чертежах Королева. Вторая сцена была завершена: психоз прогресса был запущен, и теперь вся страна, затаив дыхание, ждала сигнала сверху.

Подвальное помещение спецотдела «Зеро» вибрировало от низкого гула трансформаторов. Здесь всегда было холоднее, чем наверху, и пахло озоном, как после сильной грозы. Степан, сбросив кожаную куртку на спинку стула, сидел перед огромным немецким осциллографом, чья зеленая точка бешено скакала по экрану, выписывая ломаные пики.

Владимир вошел быстро, на ходу снимая пальто. В руках он держал термос.

— Ну что тут у вас? — Владимир поставил термос на стол, заваленный ворохом бумажных лент с перфорацией. — Опять американцев пасете?

Степан обернулся, его глаза под покрасневшими веками лихорадочно блестели. Он не брился, кажется, дня два.

— Володя, глянь на это, — он ткнул пальцем в экран. — Мы поймали телеметрию с их «Авангарда». Мы на их частоту сели еще утром. Хильда догадалась, что они зеркальный канал не шифруют, думают, никто не дотянется.

Хильда, сидевшая в углу у телетайпа, подняла голову. Ее лицо было бледным, но на губах играла редкая, торжествующая улыбка.

— Они запустились полчаса назад с мыса Канаверал, — тихо сказала она. — Владимир, их ракета прожила всего две минуты.

Владимир замер, вглядываясь в затухающую кривую на мониторе. Зеленая точка на экране внезапно сорвалась вниз и превратилась в ровную, мертвую горизонталь.

— Сдохла? — коротко спросил Леманский.

— Вспыхнула как свечка, — Степан хлопнул ладонью по столу. — Наши ребята на перехвате говорят, взрыв был такой силы, что у них там на побережье окна задрожали. Сейчас у них там паника. Радиомолчание полное. Пытаются понять, как это в газеты не пустить.

Владимир медленно выпрямился. Он чувствовал, как внутри него начинает работать холодный, расчетливый механизм. В официальной истории из его будущего этот провал американцев назовут «Капустником» или «Флопником», но это случится позже. Сейчас об этом знал только узкий круг в Вашингтоне и три человека в подвале на Шаболовке.

— Значит так, — Владимир обернулся к Хильде. — У нас есть записи эфира? Шумы, треск, последние секунды сигнала?

— Всё есть, — Хильда указала на вращающиеся бобины магнитофона. — Мы даже записали переговоры их наземных служб в момент аварии. Английский там, правда, перемешан с отборной руганью, но суть ясна.

— Степа, тащи всё это наверх, — скомандовал Владимир. — Хильда, переведи самые сочные куски. Только без мата, сделай так, чтобы звучало трагично и… технично.

Степан недоуменно посмотрел на друга.

— Погоди, Володя. Ты что, в эфир это хочешь дать? Нас же Шепилов живьем съест. Это же международный скандал. Без отмашки из Кремля такие вещи не выдают.

Владимир подошел к Степану и сжал его плечо.

— Пока Кремль проснется, пока они там свои бумажки согласуют, американцы уже придумают красивую легенду. Мол, «плановые испытания двигателя». Нет, Степа. Мы дадим это сейчас. Как экстренную новость науки. «Советское телевидение соболезнует американским коллегам в связи с неудачей их космического эксперимента». Понимаешь?

Степан медленно расплылся в улыбке.

— Ох, ну ты и язва, Леманский. Мы их «пожалеем» раньше, чем они сами успеют признаться, что облажались?

— Именно, — Владимир уже надевал пальто обратно. — Мы покажем всему миру, что наше «ухо» слышит всё. Что Шаболовка — это центр планеты. Если мы первыми сообщим о их провале, все поймут: раз мы знаем об их секретах, значит, наши собственные успехи — это не пропаганда, а факт.

Хильда быстро строчила на листке перевод.

— Вот тут оператор кричит: «Она разваливается! Господи, она просто падает в океан!». Оставить «Господи»?

— Оставь, — бросил Владимир у двери. — Для достоверности. Через десять минут жду вас в первой аппаратной. Мы прерываем концерт народных песен. Сегодня у нас будет соло на американских нервах.

Леманский почти бежал по коридорам телецентра. Он чувствовал азарт игрока, который сорвал банк. Это был цинизм высшей пробы — использовать чужую катастрофу для цементирования своего авторитета. Но в мире «Орбиты влияния» по-другому было нельзя. Он должен был приучить и своих, и чужих к одной мысли: от Леманского ничего не скрыть.

Через пятнадцать минут диктор в студии, бледнея от осознания важности момента, читал текст, который Владимир правил на коленке прямо в аппаратной. На фоне шел звук — тот самый предсмертный хрип американской ракеты, перехваченный в подвале.

— … сообщаем о неудачном пуске американской ракеты «Авангард», — чеканил диктор. — Советские специалисты, наблюдавшие за экспериментом, выражают надежду на…

В аппаратной зазвонил телефон спецсвязи. Владимир посмотрел на него, но не снял трубку.

— Пусть звонят, — сказал он Степану. — Пока они сообразят, что случилось, мы уже станем главным источником новостей на планете.

Третья сцена завершилась триумфальным гулом передатчиков. Владимир смотрел на монитор, где заставка «Новости науки» сменила лицо диктора. Он только что нанес удар, который не стоил ни одной пули, но стоил миллиардов долларов престижа другой сверхдержавы. Информационное опережение стало его главным калибром.

Свет в четвертом павильоне был не просто ярким — он был хирургическим. Владимир распорядился выставить дополнительные софиты так, чтобы на черном бархатном фоне любая фигура казалась вырезанной из сияющей материи. Здесь, вдали от любопытных глаз редакторов и цензоров, Леманский создавал то, что через несколько лет станет главным визуальным символом двадцатого века.

В центре студии, на специальном постаменте, стоял человек. На нем был тренировочный комбинезон, поверх которого инженеры Королева нацепили громоздкий прототип скафандра. Шлем с прозрачным забралом лежал рядом. Молодой летчик — лейтенант с открытым лицом и широкой, чуть смущенной улыбкой — щурился от непривычного блеска ламп.

— Юра, не смотри на осветителей, — мягко произнес Владимир, спускаясь с режиссерского мостика. — Смотри в объектив. Представь, что там не линза, а всё человечество. Все, кто жил до тебя, и все, кто родится после.

Степан медленно вел камеру по