Режиссер из 45г IV - Сим Симович

тренируем людей смотреть вверх. Мы приучаем их к мысли, что всё важное, всё великое приходит оттуда, с неба. И когда там появится наш первый сигнал, они примут его как божественное откровение. Это и есть абсолютная власть — не та, что опирается на штыки, а та, что владеет взглядом человека.

Хильда коснулась его рукава.

— Ты стал говорить как Королев, Володя. Или как Гитлер. Тебе не страшно от масштаба этой гордыни? Ты ведь просто человек.

Владимир обернулся к ней. В неверном свете его лицо казалось маской, лишенной эмоций.

— Человек — это тот, кто подчиняется обстоятельствам. Я же обстоятельства создаю. Послезнание — это не дар, Хильда. Это проклятие, которое заставляет меня бежать быстрее времени. Я знаю, что этот мир может рухнуть в серость и распад, если его не сцепить железной волей и яркой картинкой. Я строю эту башню как громоотвод для всей страны.

Он раскрыл папку и размашисто поставил свою подпись под финальным графиком работ. Чернила мгновенно впитались в бумагу.

— Всё. Рубикон пройден. Теперь мы официально — космическая держава в эфире. Степан уже готовит передвижные станции для Казахстана. Мы будем снимать старт так, как никто никогда не снимал рождение новой эры. Мы поставим камеры прямо у сопла, мы заставим людей почувствовать жар двигателей в своих гостиных.

Снизу донесся протяжный гудок тепловоза, доставившего новую порцию цемента. Грохот стройки возобновился с новой силой. Владимир чувствовал, как вибрация земли передается его телу. Это была симфония его власти.

— Пойдем, — сказал он, закрывая папку. — Нам еще нужно утвердить план трансляции для «Международной панорамы». Я хочу, чтобы американцы увидели наш старт в таком качестве, чтобы их собственные неудачи показались им каменным веком. Мы не просто запускаем человека в космос. Мы запускаем телевидение в вечность.

Они спускались по шатким лестницам, окруженные лесами и ревом машин. Владимир шел первым, уверенно и быстро. Он знал, что завтра газеты снова напишут о рекордах, а Шепилов будет довольно потирать руки в Кремле. Но только он, Леманский, понимал истинную цену этой ночи. Он окончательно оседлал волну истории. Он объединил самую передовую технику и самую мощную пропаганду в один монолит.

У машины он в последний раз оглянулся на стройку. Башня еще не выросла, но в его сознании она уже пронзала стратосферу.

— Завтра начинаем отбор дикторов для «Орбиты», — бросил он Степану, открывая дверцу. — Нам нужны голоса, которые не дрогнут, когда придется объявить о конце земной эры.

Очередной рабочий день завершился в реве бетономешалок и сиянии прожекторов. Леманский стал хозяином не только эфира, но и неба. Он подписал бюджет космоса, и теперь его сигнал был обречен на бессмертие. Колесница богов была готова, и режиссер уже занял свое место за пультом управления Вселенной.

Глава 9

Степь встретила Тюра-Там неласково. Пыль, мелкая и въедливая, как наждачная бумага, забивалась в складки одежды, скрипела на зубах и оседала серым налетом на объективах камер. Горизонт дрожал от марева, сливая выжженную землю с белесым, выцветшим небом. Посреди этого безмолвия, словно гигантский стальной стебель, вонзалась в зенит ракета Р-7. Владимир Игоревич стоял у края стартового котлована, щурясь от резкого света. Металлическое тело «семерки» казалось живым; от него веяло холодом жидкого кислорода и глухим, едва уловимым гулом работающих насосов.

Рядом, тяжело дыша, остановился Степан. Лицо оператора, иссеченное морщинами и покрытое слоем степной грязи, выражало крайнюю степень сосредоточенности. В руках — штатив, тяжелый, как пулемет Максим.

— Камеры на фермах обслуживания закреплены, — доложил Степан, вытирая пот со лба замасленной ветошью. — Кабель протянули в бетонный бункер. Но вибрация будет страшная. Если бетон поплывет от температуры, картинка сорвется в первую же секунду.

— Крепи намертво, Степа, — Владимир кивнул на исполинскую конструкцию. — Используй свинцовые прокладки. Зритель должен увидеть не просто дым. Зритель должен почувствовать, как эта махина отрывается от земли. Каждое звено, каждый зажим — всё в кадре.

В этот момент к ним быстрым шагом подошел человек в штатском, чья безупречно отглаженная форма под плащом выдавала принадлежность к ведомству на Лубянке. Майор госбезопасности, приставленный охранять «объект», смотрел на телевизионщиков с нескрываемым подозрением.

— Леманский, убирайте технику с нулевой отметки, — голос офицера был сухим и коротким, как щелчок предохранителя. — Директива ясна: никакой съемки двигателей в момент зажигания. Секретность конструкции сопла — приоритет номер один.

Владимир медленно обернулся. Взгляд режиссера был спокойным, лишенным суеты, но тяжелым.

— Майор, — произнес Владимир, — страна строит это чудо не для того, чтобы оно сгорело в тишине. Без моих кадров этот запуск останется лишь строчкой в секретном архиве. Вы охраняете железо, а я создаю историю. Если я не покажу мощь пламени, мир не поверит, что мы это сделали. Камеры останутся на местах. Распоряжение Шепилова у вас в папке. Читайте внимательнее.

Офицер желчно поджал губы, но промолчал. Авторитет Шаболовки в эти дни был сопоставим с авторитетом Генштаба.

Леманский направился к монтажному вагону, стоявшему в километре от площадки. Внутри было тесно и душно. Хильда, окруженная осциллографами и катушками магнитной ленты, колдовала над передатчиком «Орбита». Лицо женщины освещалось лишь зеленым сиянием индикаторов.

— Сигнал из кабины идет чистый, — сказала Хильда, не отрываясь от настройки. — Но перегрузки при выходе на траекторию могут сбить синхронизацию. Владимир, электроника не рассчитана на такие рывки.

— Значит, делай дублирующий канал, — Владимир оперся руками о край стола, вглядываясь в крошечный монитор. — Если основная линия упадет, переходи на резерв без пауз. Мы не имеем права на «черный экран».

Через час Владимир уже был в домике космонавтов — небольшом деревянном строении, которое выглядело нелепо посреди футуристического пейзажа полигона. Внутри пахло спиртом, свежим постельным бельем и лекарствами. Лейтенант — тот самый парень с открытой улыбкой — сидел на краю кровати, застегивая манжеты тренировочного костюма.

— Страшно, Юра? — Владимир присел рядом на низкую табуретку.

— Некогда бояться, Владимир Игоревич, — ответил пилот, и в голосе послышалась та самая простота, которую не сыграет ни один актер. — Столько датчиков на меня навесили, что дышать трудно. Одно беспокоит: как там мама? Она ведь не знает. Думает, я на учениях.

Владимир положил руку на плечо парня.

— Завтра мама увидит