Режиссер из 45г IV - Сим Симович

— голос Алины дрогнул. — «Раздавят», «удержать», «контроль». Раньше ты говорил о просвещении, о том, что телевидение сделает людей лучше. А теперь ты создаешь «Спецотдел №0» и шантажируешь Пырьева. Ты превращаешь наш дом в бункер, а свою жизнь — в бесконечный сеанс монтажа чужих судеб.

Владимир отложил затвор и наконец посмотрел на жену. В его взгляде не было вины — только глубокое, почти ледяное спокойствие человека, который перешел точку невозврата.

— Просвещение — это роскошь для мирного времени, — ровно ответил он. — А мы на войне. Каждую минуту, когда я не контролирую эфир, его пытается контролировать кто-то другой. Гилмор из посольства, Суслов из ЦК, интриганы с «Мосфильма». Я циничен? Да. Я стал жестче? Безусловно. Но посмотри в окно.

Он жестом указал на панораму Москвы.

— Там, в тысячах квартир, люди включают телевизоры и видят свет. Они верят этому свету. И пока я — хозяин этого света, ты и наши дети в безопасности. Я купил нам право на жизнь ценой своего права на сомнения.

Алина медленно поднялась. Она подошла к столу и коснулась пальцем холодного металла пистолета.

— Ты захватил власть, чтобы спасти нас, Володя. Но я боюсь, что в этой битве ты потерял того человека, ради которого стоило спасаться. Ты стал «глазом бури». Там, внутри тебя, абсолютная тишина, потому что всё живое выжжено ответственностью.

Она вышла, так и не дождавшись ответа. Владимир остался один в окружении теней. Он собрал пистолет — резкий, сухой щелчок затвора прозвучал как финальный аккорд.

Степан прислал отчет через курьера час назад: «Ковалев уволился. Гилмор подтвердил отгрузку оптики. Фундамент в Останкино застыл». Система работала идеально. Владимир выстроил вертикаль, которая пронзала общество сверху донизу. Он был неприкосновенен. Он переиграл разведку, приручил будущего вождя и заставил инженеров дрожать от одного своего взгляда.

Он подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Где-то там, за горизонтом, уже начиналось строительство великой башни — его личного памятника и его личной тюрьмы. Владимир осознавал свое одиночество с пугающей ясностью. Он больше не принадлежал себе. Он стал функцией, архитектором, демиургом люминофорного мира.

Его цинизм перестал быть щитом — он стал его сутью. Но в глубине души, под слоями расчетов и интриг, всё еще тлело понимание: он делает это не ради власти как таковой. Он делает это, чтобы в мире, который он помнил из будущего — мире распада и хаоса — никогда не наступила та темнота, от которой он бежал в 1954-й.

Владимир выключил монитор. Искры на экране погасли, оставив лишь черное зеркало, в котором отражался человек с непроницаемым лицом.

— Пусть будет так, — прошептал он в пустоту. — Если для спасения мира нужно стать его цензором — я им стану.

Вертикаль власти была выстроена. Владимир Леманский стоял на вершине своего невидимого зиккурата, готовый к любому удару судьбы. Он стал абсолютным хозяином эфира, и теперь его взгляд был устремлен еще выше — туда, где стальная игла Останкино скоро проткнет небо, неся его сигнал всему миру.

Глава 8

Подмосковный вечер оседал на заснеженные сосны тяжелой, серой ватой. За окнами неприметного здания НИИ-88, затерянного в лабиринтах лесных дорог, не было слышно ничего, кроме свиста ветра и редкого лая сторожевых псов. Внутри, за двойными постами охраны и дубовыми дверями, оббитыми звукоизоляционным сукном, рождалось будущее, которое пахло разогретым металлом, аммиаком и дешевым табаком.

Владимир Игоревич Леманский сидел в массивном кожаном кресле, не сводя взгляда с человека, стоявшего у огромного чертежного стола. Сергей Павлович Королев — в этом времени известный лишь под сухим титулом «Главный конструктор» — казался высеченным из гранита. Его плечи были тяжело опущены, но в движениях рук, скользивших по ватману, чувствовалась энергия сжатой пружины.

— Вы просите невозможного, Владимир Игоревич, — голос Королева был глухим, как рокот далекого двигателя. — Мы боремся за каждый грамм веса. У меня топливо рассчитано по аптекарским весам. Каждый лишний килограмм — это секунды, украденные у орбиты. А вы предлагаете мне засунуть в головную часть ракеты… телевизор?

Владимир медленно поднялся. Он подошел к столу и положил рядом с чертежами баллистической кривой небольшое устройство, упакованное в корпус из анодированного алюминия. Это был прототип передающей камеры, разработанный в секретных цехах Шаболовки под личным надзором Хильды.

— Это не телевизор, Сергей Павлович. Это глаз истории, — Владимир коснулся холодного металла. — Вы строите колесницу для богов, но если люди не увидят, как эти боги пронзают небо, ваш триумф останется лишь папкой с грифом «Совершенно секретно» в архивах ЦК. Вы хотите, чтобы о вашем подвиге узнали через десять лет из сухих газетных строчек? Или вы хотите, чтобы вся планета в прямом эфире видела, как черное небо космоса отражается в шлеме советского человека?

Королев обернулся. В его усталых глазах блеснул интерес, смешанный с недоверием. Он взял камеру в руки, оценивая ее вес и компактность.

— Прямой эфир с орбиты… — пробормотал конструктор. — Вы понимаете, какие там помехи? Какое там излучение? Ваша электроника выгорит быстрее, чем успеет передать первый кадр.

— У меня есть решения, о которых еще не пишут в учебниках, — Владимир понизил голос, переходя на тон, который не допускал возражений. — Моя группа «Зеро» разработала систему избыточного кодирования сигнала. Мы используем полупроводники на базе арсенида галлия… экспериментальные образцы. Это позволит передать картинку даже сквозь ионосферный шторм.

Леманский сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство «Главного». Он знал, на какие струны души нужно нажать. В этом времени Королев был гением, запертым в золотой клетке секретности. Его имя было стерто, его лицо было скрыто.

— Телевидение даст вам бессмертие, — произнес Владимир. — Я сделаю так, что каждый ваш запуск будет восприниматься как религиозный акт. Я создам культ космоса. И когда партия увидит, какой эффект это производит на массы, они дадут вам любые ресурсы. Любое золото, любую медь, любой бюджет. Вы станете хозяином неба не по приказу сверху, а по требованию народа, который влюбится в вашу мечту.

Королев долго молчал, рассматривая камеру. Он видел перед собой не просто режиссера, а человека, который оперировал категориями вечности с той же легкостью, с какой он сам оперировал вектором тяги.

— Зачем вам это, Леманский? — спросил Королев.