Режиссер из 45г IV - Сим Симович

— А, «электронный пророк» приехал, — Хрущев кивнул на свободное кресло. — Проходи, Владимир Игоревич. Рассказывай, чем народ травить собираешься. Или лечить?

Леманский сел, не дожидаясь повторного приглашения. Он не суетился. В этой обстановке излишняя почтительность выглядела бы как слабость, а Владимир давно приучил себя к мысли, что он — единственный обладатель ключей от будущего.

— Я привез вам зеркало, Никита Сергеевич, — Владимир аккуратно поставил коробку на стол. — Но это необычное зеркало. В нем вы увидите не того человека, который сидит передо мной, а того, за кем народ пойдет в огонь и в воду.

Хрущев нахмурился, в его взгляде мелькнула тень подозрительности.

— Ты мне эти штучки брось, Леманский. Я не актер из МХАТа. Я делом занят.

— Именно поэтому вам нужно телевидение, — Владимир встал и начал заряжать пленку в портативный проектор, стоявший в углу. — Раньше вождь был иконой на стене. Далеким, недосягаемым, застывшим в гипсе. Но время икон прошло. Наступает время живых лиц.

Луч проектора пронзил полумрак комнаты, ударив в белую простыню, натянутую на стене. На экране появилось лицо Хрущева. Но это был не тот Хрущев, которого привыкли видеть в хрониках — суетливый, иногда нелепый в своих широких штанах. На экране был лидер.

Владимир использовал всё свое знание оптики и психологии восприятия. Ракурс был взят чуть снизу, придавая фигуре монументальность, но не тяжесть. Мягкий контровой свет скрывал одутловатость щек и акцентировал внимание на глазах — живых, энергичных, полных народной мудрости. Монтажные склейки были сделаны в ритме биения сердца. Каждое движение руки, каждый наклон головы выглядели как проявление непреклонной воли.

— Посмотрите, как вы говорите о кукурузе или о жилье, — тихим, гипнотическим голосом комментировал Владимир. — Мои камеры убрали лишнее. Они оставили только суть. Здесь вы не чиновник. Здесь вы — отец нации, который знает цену хлеба.

Хрущев смотрел на экран, не отрываясь. Его пальцы, барабанившие по подлокотнику, замерли. Он видел себя — и этот «себя» ему безумно нравился. Это было искушение, против которого не мог устоять ни один политик в истории.

— Это… это я? — пробормотал он, когда пленка закончилась и экран погас, оставив лишь белое прямоугольное пятно.

— Это тот вы, которого увидит страна через три месяца, когда мы достроим Останкинский узел, — Владимир подошел к Хрущеву, глядя ему прямо в глаза. — Без моих камер вы останетесь просто одним из многих в Президиуме. С моими камерами — вы станете единственным. Я могу сделать вашу речь музыкой, а ваш жест — законом. Но для этого мне нужен абсолютный контроль над Шаболовкой. Никаких проверок МГБ, никаких «консультантов» из Комитета. Только вы и я.

Хрущев долго молчал, глядя в гаснущие угли камина. Он понимал, что этот человек в безупречном костюме предлагает ему не просто пропаганду, а новую технологию власти. Власти над душами, а не только над телами.

— Ты опасный человек, Леманский, — наконец сказал Никита Сергеевич, и в его голосе не было угрозы, только признание силы. — Ты хочешь быть моим личным богом из машины?

— Я хочу быть архитектором вашего успеха, — Владимир цинично склонил голову. — Пока вы на экране выглядите как мессия, я в безопасности. Нам выгоден этот союз. Вы даете мне ресурсы и свободу, я даю вам бессмертие в глазах народа.

Хрущев резко встал, подошел к столу и налил два стакана чая. Один он пододвинул Владимиру.

— Завтра Шепилов получит распоряжение. Шаболовка переходит в твое единоличное подчинение. Делай свою башню. Делай свои передачи. Но помни: если народ меня разлюбит — я первым делом разобью это твое «зеркало».

— Народ вас не разлюбит, — Владимир принял стакан, и его пальцы были абсолютно спокойны. — Потому что я не дам ему такой возможности. Мы будем показывать им любовь в прайм-тайм ежедневно.

Леманский выходил из дачи, чувствуя, как морозный воздух наполняет легкие. Четвертая сцена его триумфа завершилась полной капитуляцией будущего вождя перед магией люминофора. Владимир стал не просто режиссером — он стал личным цензором и творцом имиджа верховной власти. Теперь за его спиной стоял не только Шепилов, но и вся мощь формирующегося культа новой эпохи.

Он сел в машину, где его ждал Степан.

— Как прошло? — коротко спросил оператор.

— Мы больше не сотрудники телевидения, Степа, — ответил Владимир, глядя на темные окна дачи. — Мы — жрецы. И сегодня наш главный прихожанин уверовал в свою божественность. Гони на Шаболовку. Нам нужно подготовить студию к «явлению».

Машина рванула с места, разрезая туман мощными лучами фар. Владимир знал: теперь он неприкосновенен. Он захватил власть над образом власти, и это была самая надежная страховка в мире.

Ночь над Покровкой дышала тяжелым предчувствием весны. В квартире Леманских стояла та звенящая тишина, которая бывает лишь в домах, где обитает большая власть — тишина, в которой каждый скрип паркета кажется эхом государственного переворота. Владимир сидел в своем кабинете, не зажигая верхнего света. Единственным пятном в темноте был экран контрольного монитора, транслировавший «белый шум» — хаотичный танец серебристых искр, напоминающий роение звезд в пустом космосе.

На дубовом столе, рядом с пепельницей из тяжелого хрусталя, лежал разобранный пистолет. Владимир методично, движение за движением, протирал затвор масляной ветошью. Это был ритуал очищения. В мире, где он ежедневно манипулировал смыслами, подставлял агентов ЦРУ и лепил лица вождей из света и тени, холодная сталь была единственной осязаемой реальностью.

Дверь в кабинет тихо отворилась. Алина вошла бесшумно, как тень. Она не стала включать свет, просто села в кресло напротив, кутаясь в длинный домашний халат. В полумраке ее глаза казались огромными и бесконечно усталыми.

— Дети спят, — произнесла она. — Юра во сне бормотал что-то про «башню, которая достанет до Луны». Ты заразил даже его своими масштабами, Володя.

Владимир не поднял головы. Его пальцы продолжали вгонять пружину в канал затвора.

— Башня — это не масштаб, Аля. Это необходимость. Это игла, на которой мы все держимся. Если я перестану ее строить, нас раздавят те, кто сейчас льстит мне в коридорах Шаболовки.

— Ты сам слышишь себя?