Режиссер из 45г IV - Сим Симович

В дверях появилась Хильда. Она выглядела необычно взволнованной.

— Владимир, к нам едет комиссия из Комитета партийного контроля. С ними люди из «девятки». Приказ — изъять все материалы байконурского эфира. Кто-то донес о несоответствии звуковых дорожек и видеоряда.

Владимир мгновенно внутренне собрался. Его лицо превратилось в маску холодного спокойствия.

— Как быстро они будут здесь?

— Через пятнадцать минут. Они уже на проходной, проверяют спецпропуска.

Леманский посмотрел на банку с негативом, затем на Степана.

— Степа, тащи засвеченную пленку. Любую, подходящую по весу и длине. Быстро!

Оператор метнулся к стеллажам. Владимир схватил оригинал, вынул его из бобины и бросил в металлическое ведро, стоявшее у стола. Чиркнула спичка. Пламя мгновенно охватило горючую массу. Едкий химический дым заполнил комнату.

— Что ты делаешь⁈ — Хильда зажала рот рукой. — Это же история!

— Это улика, Хильда, — Владимир смотрел на огонь, в котором плавились сорок секунд величайшей тайны века. — Историю напишем мы сами, когда дым рассеется.

Степан вбежал в цех, вставляя в пустую банку свежий рулон пустой пленки. Он едва успел защелкнуть крышку и наклеить фальшивый ярлык «Оригинал. Старт. Копия №1», когда в коридоре раздались тяжелые шаги и резкие голоса.

Дверь распахнулась. В цех вошли трое в серых костюмах. Впереди — сухой, желчный человек с глазами-щелками. Тот самый Ковалев, которого Владимир когда-то выставил из редакции, но который, видимо, сумел выплыть в других структурах.

— Владимир Игоревич, — Ковалев не скрывал торжествующей ухмылки. — По поручению Комитета контроля мы изымаем все оригиналы записей со старта. Есть сведения о серьезных технических нарушениях и… мистификации.

Владимир медленно повернулся к нему. Кабинет был полон дыма, но Леманский даже не повел бровью.

— Вы опоздали, Ковалев. У нас произошло короткое замыкание в осветительной сети. Пожар в монтажной. Мы как раз тушим остатки архива.

Он указал на ведро, где догорала черная кашица. Ковалев бросился к ведру, но было поздно. Он посмотрел на банку, которую Степан демонстративно держал на столе.

— А это? — рявкнул проверяющий.

— Это пустая болванка, — Владимир подошел к нему вплотную. — Которую мы подготовили для перезаписи. Весь материал погиб. Но не волнуйтесь, у нас есть идеальные копии на Шаболовке и в архиве Кремля. Те самые, которые видел народ. Те самые, которыми гордится Никита Сергеевич. Хотите подвергнуть сомнению их подлинность? Хотите сказать вождю, что он смотрел подделку?

Ковалев побледнел. Он понял, в какую ловушку его загнали. Если он признает гибель оригиналов, расследование зайдет в тупик. Если он объявит оставшиеся копии фальшивкой — он обвинит высшее руководство в слепоте.

— Вы за это ответите, Леманский, — прошипел Ковалев, пятясь к двери. — Пожар в день приезда комиссии… Это слишком удобно.

— Это судьба, — ответил Владимир, глядя ему вслед. — И судьба, как видите, на стороне телевидения.

Когда проверяющие ушли, в цеху воцарилась тишина. Степан тяжело опустился на стул. Хильда открыла окно, впуская ночной воздух. Владимир стоял посреди комнаты, окруженный пеплом. Он уничтожил последний материальный след своей лжи, окончательно превратив подлог в истину.

— Четвертая сцена завершена, — тихо сказал он, глядя на тлеющие остатки пленки. — Мы очистили реальность от лишних деталей. Теперь она безупречна.

Он знал, что Королев никогда его не простит. Знал, что Алина, если узнает, окончательно закроется в своем мире декораций. Но теперь ничто не могло помешать главному — финальному аккорду. Открытию башни, которая сделает его власть вечной.

Сырой предрассветный туман окутывал верхушку Останкинской иглы, превращая строительные леса в призрачный замок, парящий над Москвой. На высоте трехсот метров ветер не просто дул — он властвовал, заставляя стальные тросы петь протяжную, тоскливую песню. Владимир Игоревич стоял на открытой технической платформе, вцепившись пальцами в ледяные перила. Внизу под ногами расстилалась бездна, заполненная серым молоком, сквозь которое кое-где пробивались тусклые огни спящего города.

Леманский был один. Он приказал охране остаться на нижнем ярусе, желая провести эти минуты в тишине. После вчерашнего пожара в монтажной и визита Ковалева внутри выгорело всё лишнее. Осталась только звенящая, холодная ясность.

Он медленно повернул голову, глядя на мощные фидеры и волноводы, уходящие вверх, к самой вершине антенного блока. Эта сталь была его плотью, этот бетон — его волей. Послезнание больше не жгло мозг картинами будущего; оно слилось с настоящим в единый поток. Владимир понимал: через несколько недель, когда здесь вспыхнут передатчики, мир окончательно изменится. Это будет не просто начало телевещания в новом формате. Это будет момент, когда он, Леманский, набросит на страну невидимую сеть из радиоволн, которую невозможно разорвать.

— Высоковато для обычного инженера, — раздался за спиной знакомый голос.

Владимир не вздрогнул. Степан поднялся по узкой лестнице, тяжело дыша. Оператор подошел к краю площадки, посмотрел вниз и присвистнул.

— Страшно? — спросил Владимир, не оборачиваясь.

— Голова кружится, — признался Степан, доставая флягу. — Не от высоты, Володя. От того, что мы натворили. Я сегодня ночью не спал. Всё думал про ту пленку в ведре. Пепел перед глазами стоит. Мы ведь теперь как боги, да? Сами решаем, что было, а чего не было.

Владимир наконец обернулся. Его лицо в свете занимающейся зари казалось бледным, почти прозрачным.

— Боги бессмертны, Степа. А мы — просто люди, которые научились управлять вниманием миллионов. Это тяжелее, чем строить ракеты. Королев отправил Юру в космос на час, а я должен удерживать его там десятилетиями. В памяти, в мифах, в учебниках.

Степан протянул ему флягу, но Владимир качнул главой.

— Знаешь, чего я хочу на самом деле? Чтобы эта башня стояла вечно. Чтобы даже когда нас не станет, сигнал продолжал идти. Пусть люди смотрят на звезды, пусть верят в прогресс, пусть спорят о искусстве. Пока они смотрят наш эфир, они не убивают друг друга в очередных окопах. Я купил им это право на мирную иллюзию ценой своего покоя.

На горизонте показалась тонкая алая полоса. Солнце медленно выплывало из-за края земли, окрашивая облака под платформой в розовые и золотые тона. Москва внизу начала просыпаться. Огромный город, пульсирующий миллионами жизней, казался отсюда игрушечным макетом, который Алина могла бы раскрасить за один вечер.

—