Еретики - Максим Ахмадович Кабир

стучали в такт. Мышеловкой был целый монастырь. Что-то наведалось в гости к сестрам шесть недель назад и произвело корректировки в их вероисповедании. Нечестивый постриг… еретички… Шуб-Ниггурат…

Не глядя на икону с лысой тварью, Прасковья пересекла мастерскую и через секунды вылетела в аркаду. Двор обезлюдел или притворялся таковым. Небо темнело, тени разрастались у зданий. Кричал ли на самом деле красноармеец или поганый монастырь играл с разумом Прасковьи?

Она задула и опустила в карман свечу, повернулась, краем глаза заметив движение возле скотного двора.

— Скворцов! Тетерников!

Держа перед собой наган, Прасковья пошла к сараям. Она не знала, была ли медуза со станции Охотничий богом или байстрюком какого-то бога, но она покончила с тем монстром. И здешнего монстра предаст земле, как бы его ни звали, Ктулху или Шуб-Ниггурат.

Будто потешаясь над самоуверенностью чекистки, в хлеву заблеяли козы. Кто-то прошел позади. Прасковья направила ствол в пустоту у сарая. И вздрогнула, услышав доносящуюся из соседней постройки молитву.

— Благодарим Тя, Матушка, яко насытила еси нас земных Твоих благ…

Прасковья облизала пересохшие губы и боком добралась до конюшни.

Ворота были распахнуты. Лошади красноармейцев и верный жеребец Прасковьи лежали на настиле. Кровь пропитала прелую солому. Она вытекла литрами из обрубков шей. Животные были обезглавлены. В месиве белели шишки позвоночников.

Прасковья прижала ко рту кулак.

— Дамир!

— Приди к нам и спаси нас…

Из темноты выступили три фигуры, три голые, выпачканные в крови монашки. Возможно, это были сестры Порфирия, Фивея и Анфиса, а возможно, дьяволицы, выползшие из ада. В руках насельницы несли отрубленные конские головы. Дамир казал хозяйке язык.

Прасковья застонала.

— Убей нас, — пропела, радостно улыбаясь, монахиня, держащая голову Дамира. — Отпусти нас к козлам Лесной Матери.

Прасковья выполнила просьбу и разрядила револьвер в полумрак конюшни. Бац. Бац. Бац. Бац. Бац. Бац.

Умирая, сестры улыбались.

— Прасковья!! — Тетерников вылетел из-за хлева. — Что происходит? Кто стрелял?

— Я… — Прасковья пошатнулась, но устояла на ногах.

Тетерников поравнялся с ней и заглянул в конюшню.

— Что за…?

— Это секта, Викентий. — Прасковья вытряхнула из барабана гильзы и заново зарядила наган. Трижды ей приходилось подбирать с земли выпавшие патроны. — Они служат богине по имени Шуб-Ниггурат. Она тоже тут.

Тетерников, белее мрамора, отвернулся от продырявленных женских трупов и безголовых скакунов.

— А где Степа?

— Мы найдем его. А потом уничтожим гнездо язычников.

Тетерников кивнул, стискивая цевье винтовки. Плечом к плечу чекистка и красноармеец двинулись прочь от кровавой бойни и остановились позади храма. Луна уже взошла на небо, пачкая призрачным светом крепостные куртины. Оконца зданий напоминали дыры, вымытые дождями в отвесных скалах.

«Сегодня у нас всенощное бдение», — сказала игуменья Агафья за завтраком. Прасковья задумалась: в чем заключалось предложение звездной отрыжки, ради которого монахини отказались от вечной жизни во Христе?

Они были здесь. Мерзкие женщины-птицы. Рассредоточились по двору и окаменели, как садовые статуи, облаченные шутником в подрясники. Их лица были белы и непроницаемы.

— Именем революции! — провозгласила Прасковья, вскидывая вверх руку с револьвером. — Вы все арестованы за служение Старым Богам.

Монашки шевельнулись и в оглушительной тишине ринулись на Прасковью и Тетерникова. Из рукавов они выхватили ножи. Длинные и узкие лезвия хищно блеснули. Широкие улыбки раскололи восковые лица. Медуза со станции Охотничий не испугала Прасковью так сильно, как улыбающиеся Христовы невесты.

— Стоять! — Тетерников завертелся, переводя острие штыка с одной инокини на другую. Монашки летели через двор. Прасковья всадила пулю в насельницу средних лет. Пробежав еще пару метров, женщина упала на землю. Хлопнула трехлинейка Тетерникова. Послушница Олимпиада запрокинула к рождающимся звездам торжествующее, покрывающееся кровью лицо и завалилась на спину.

Монашек не беспокоила смерть товарок. Их было слишком много. Прасковья попятилась и от волнения промахнулась дважды.

— Куда, куры тупые? — Тетерников пальнул в приближающуюся монашку. Она пошатнулась, но занесла для удара нож. Тетерников дернул затвор. Винтовку заклинило.

— Назад! — Прасковья тремя выстрелами уложила раненую богомолку в пыль. — Отступаем!

Они побежали в тени церкви. Монашки черной волной заслонили ворота. Будто футболисты, приготовившиеся отбивать мяч. «Ия!» — прокричала за пряслами ночная птица. Прасковья выстрелила на бегу. Инокиня схватилась за грудь.

Прасковья и Тетерников влетели в галерею. Монашки появлялись из-за колонн, как нежить из-за надгробных плит. От их ухмылок бросало в дрожь. Прасковья надавила на спусковой крючок, но курок щелкнул вхолостую. В кармане оставалось два патрона. Хромая сестра Серафима кинулась на Прасковью с ножом. Тетерников вклинился между ними и вогнал штык под подбородок монашки. Серафима рухнула на колени, извергнув поток крови. Тетерников провернул штык в горле, вырвал его, обрызгав стену, и, как загнанный зверь, заметался, окружаемый дьявольскими ухмылками.

— Не посмотрю, что бабы! — рычал Тетерников. — Всех порешу!

Штык вошел и вышел из солнечного сплетения сестры Феофании. Падая, бестия рассекла лезвием гимнастерку красноармейца.

— Сюда! — отрывисто крикнула Прасковья.

Тетерников сделал выпад, вынудивший монахинь отпрянуть, и побежал к Прасковье. Вместе они втиснулись в арочный проем и взмыли по лестнице. Внизу раздались шаги, зашуршали подрясники. Беглецы вломились в келью Прасковьи. Дверь захлопнулась перед носом улыбающейся монашки. Прасковья вогнала в железную скобу деревянную плашку засова. Дверь выглядела достаточно толстой, чтобы какое-то время противостоять ударам топора.

Прасковья привалилась к стене, тяжело дыша. Кто-то вежливо постучал. До беглецов стало доходить, что они очутились в ловушке.

— Сколько у тебя патронов? — спросила Прасковья.

— Два, — поник Тетерников.

— И у меня два. Дай посмотрю. — Она подошла к Тетерникову и отняла руку от его груди. Нож разрезал гимнастерку и прочертил глубокую кровоточащую царапину.

— Пустяки, — поморщился красноармеец.

— Снимай.

Он подчинился, раздевшись до пояса. Прасковья нашла в вещмешке вату и бинты и обработала рану. Она чувствовала, как колотится сердце мужчины. За дверью потопали и затихли.

— Ты видела? Чистые звери. Думаешь, их остановит засов?

Прасковья не стала говорить, что тварь с двенадцатью титьками не останавливала даже каменная стена.

— Надеюсь на это.

Она почти прижалась лицом к торсу Тетерникова, зубами затянув узел, а после осторожно выглянула в бойницу. Двор усеяли трупы. Мимо них, буднично, словно только что отужинали в трапезной, шагали стайкой монахини.

— Уходят, — пробормотала Прасковья.

— Где ж Степка-то?

Прасковья сомневалась, что Скворцов еще дышит. Она вставила в барабан последние патроны и села на сундук. Тетерников разобрал и собрал трехлинейку и убедился, что она готова к бою.

— Дождемся рассвета, — решила Прасковья. — Вдруг их богиня боится солнечного света?

— С чего ты взяла, что она тут?

— Я видела ее лично в этой комнате. Два раза.

Тетерников обернулся, побледнев.

— И как она выглядит?

— Лучше тебе не знать.