Еретики - Максим Ахмадович Кабир

Смерть двоих сестер ничуть не волновала монахинь.

— Зря стараетесь, — произнесла Прасковья. — Я не стану такой, как вы.

— Станешь, — сказала матушка Агафья. — Ты полюбишь его, как полюбили мы, едва увидев. Мы будем большой и дружной семьей, и Шуб-Ниггурат живьем заберет нас отсюда в свои леса. — Игуменья взяла древко вил обеими руками. — Большевики! — провозгласила она. — Вы пришли сюда, чтобы превратить монастырь в лазарет. Я превращаю его в вашу могилу. Богиня, помилуй мя, многогрешную.

— В задницу твою богиню, — выговорил Скворцов. Агафья ударила его вилами в горло. Одновременно три монахини вонзили ножи в Тетерникова. Он успел посмотреть на закричавшую Прасковью. Их взоры встретились на секунду. Потом беснующиеся женщины заслонили собой Тетерникова. Лезвия кромсали мясо. Скворцов завалился на бок, побулькал и затих. Убийцы отошли от исполосованного, уже не дышащего Тетерникова. Кровь, черная в пламени факелов, забрызгала ухмыляющиеся личины.

— Во имя Шуб-Ниггурат, Тысячи Младых и бескрайнего леса! Ия!

Штык тыкался в ямку под затылком Прасковьи. Глядя на мертвого мужчину, целовавшего ее получасом ранее, на своего единственного любовника, Прасковья подумала: стоит резко податься назад, и острый металлический шип оборвет весь этот ужас.

Но тогда она не сможет отомстить.

«А сейчас сможешь?» — подтрунивал внутренний голос.

Прасковья заглушила его и попыталась — безуспешно — подавить распирающий страх.

Резня и не собиралась прекращаться.

— Возлюбленные Шуб-Ниггурат! — объявила игуменья, отбрасывая вилы и принимая у ординарши Дионисии топор. — На вас снизошла благодать, вы познали любовь рогатого жениха! А сегодня — брачная ночь, мы сыграем свадьбу, и избранницы понесут от Младого Гойософета и родят внуков Черной Козе Лесов!

— Да! — отозвался экзальтированный хор. — Ия!

— Вы знаете правила, — сказала игуменья и ласково погладила сгорбленную схимницу по щеке. — Лишь нерожавшая сестра подходит для церемонии. Гойософет дает только первенцев. Сестра Варвара, сестра Таисия, сестра Дорофея…

Монашки средних лет смиренно опустились на колени.

— Остановитесь, — сказала Прасковья.

За спинами названных монашек встали их сестры.

— Вы отправляетесь в лес к Шуб-Ниггурат.

— Ия! — Троица монашек задрала подбородки, подставляя артерии лезвиям. Прасковья отвернулась, и ее вырвало на землю. Она услышала, как хлещет фонтанами кровь.

— Встретимся в Лесу, мама, — сказала настоятельница и обрушила топор на череп сестры Геронтии. Схимница улыбалась, даже когда сталь расколола ее лоб.

* * *

Небольшая группа женщин вышла через ворота и двинулась вдоль куртин. Игуменья возглавляла шествие, неся в одной руке факел, а в другой — топор. За ней следовали казначея Леонтия, и благочинная Рафаила, и далее — Прасковья. Послушница Лукия не сводила ствола винтовки с затылка пленницы. Сестра Дионисия замыкала процессию.

Луна и пламя освещали нечестивый путь.

— Не печалься, — сказала игуменья, только что зарубившая родную мать. — Через минуту все это не будет иметь значения.

«Ножницы в сапоге, — подумала Прасковья. — Вот что будет иметь значение, грязная ты сука».

Они вышли на кладбище, и запах звериной мочи окатил едкой волной. Монахини вкушали его, как благовония. Великанша отворила ключами дверь склепа. К смраду примешались новые нотки. Тухлятина. Прасковья замедлила шаг. Штык кольнул в позвоночник. Из черной ямы дверного проема выпорхнули мухи.

— Что там? — спросила Прасковья.

— Там лес, — загадочно произнесла матушка Агафья и с тоской поглядела во тьму. — Я буду здесь ждать, пока он позовет. Я слишком стара, чтобы понести от бога. — Ручейки слез побежали по щекам. Она вдруг сделалась очень старой и надломленной. Возможно, где-то в недрах затуманенного разума остатки личности выли от ужаса пред содеянным. А возможно, она лишь жалела, что не покувыркается с чудовищем.

— Я вас убью, — сказала Прасковья.

Агафья утерла слезы и кивнула:

— Идите, дщери.

Послушница Лукия подтолкнула Прасковью. Факелы вынимали из тьмы участки песчаных блоков, липких и покрытых зеленой кольчугой мух. Спуск под землю длился сорок ступеней. Вонь становилась все сильнее. Прасковья затаила дыхание. Мухи ползали по подрясникам идущих впереди сестер.

Источник удушающего запаха находился в погребальной камере. На саркофаге сидели рядком три изувеченных покойника. Леонтия повела факелом, озаряя синюшные лица, смятые черепа, рисовую кашу личинок, кишащих в глазницах, ранах и бородах.

— Отец Григорий, — представила Леонтия. — Дьякон Василий и дьякон Антип.

— Вас расстреляют, — сказала Прасковья.

— Подожди. — Леонтия улыбнулась и указала вперед. Свежий ветерок обдул лицо Прасковьи, приглушил вонь разложения и принес в подземную камеру запах хвои и смолы. В семнадцатом Прасковья решила бы, что бредит, но шел девятнадцатый год — первый год новой эры от начала Сдвига.

В задней стене склепа зияла трещина, в которую запросто мог протиснуться человек. И вела она не в какую-нибудь нору, что было бы логично, учитывая специфику рельефа и то, сколько ступенек сосчитала Прасковья.

Нарушая законы природы, трещина соединяла усыпальницу и лес.

— Добро пожаловать, — сказала Леонтия.

Потрясенная Прасковья шагнула в иной мир.

Здесь тоже была ночь. Бесконечные колонны сосен тянулись к звездам, о которых слыхом не слыхивали астрономы. Хвойные иглы устилали почву. В чащобе трещал валежник, или что-то другое трещало, приближаясь. Между деревьями клубилась тьма. Прасковья вдохнула насыщенный ароматами воздух и обернулась. Позади нее вздымалась отвесная скала, пронзенная трещиной высотой в человеческий рост. Монашки выбрались из склепа, дрожа от волнения. Они воткнули в землю факелы и напряженно всматривались в темноту. Заухала неясыть. Вдали заявила о себе волчья стая. По крайней мере, Прасковья надеялась, что это волки. Черный лес источал атмосферу невыразимого зла.

А потом мрак породил самое прекрасное создание из всех, что Прасковья могла только вообразить.

Ангел вышел к женщинам, разведя для объятий руки. Он был высок и так красив, что у Прасковьи закружилась голова. Каждая клеточка ее тела ответила трепетом. Сердце воспламенилось, и огонь распространился по всему организму. Колени Прасковьи подогнулись. В один миг она познала любовь.

Она возлюбила совершенное создание как отца и мать, как родину, как Бога. И в тысячу раз сильнее. Наконец-то она познала любовь и закричала, заламывая руки в экстазе. Монашки сбрасывали одеяния и падали на колени. Прасковья принялась обрывать пуговицы гимнастерки.

Неужели она достойна того, чтобы ангел пролил в нее свое семя? И не потеряет ли она остатки разума, когда ангельская рука коснется ее? А если и потеряет — какая разница?

«Ложь».

Прасковья скривилась, зажмурившись от боли: внутренний голос был иглой, вошедшей в мозг. Это гаснущее сознание боролось с настигающим безумием.

«Ложь, ложь, лжец».

Но другая Прасковья, так фанатично, так слепо служившая революции, так нуждающаяся в любви и опеке, в морщинках Ленина