Дело №1979 - Павел Смолин

Долгое молчание.

Горелов сидел тихо. Он умел молчать в нужный момент — это я уже знал.

— Я подумаю, — сказал Колосов наконец.

— У вас меньше трёх дней, — сказал я.

— Почему три дня?

— Потому что в среду дело могут закрыть. Официально, навсегда.

Он смотрел в стол.

— Я подумаю, — повторил он.

Мы встали, пошли к двери. На пороге Колосов сказал — тихо, нам в спины:

— Они ещё в квартале от завода живут. Петя и Аня. С тёщей.

Я обернулся.

— Я знаю, — сказал он. — Они знают, куда я их отправил.

Это был ответ на вопрос, который я не задавал. Он говорил: Громов уже знает, где его семья. Отправка в Киров ничего не изменила.

Я смотрел на него секунду.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Позвоните нам сегодня вечером. Вот номер. — Я написал на клочке бумаги. — Мы сможем что-нибудь сделать с этим. Не обещаю что. Но сможем.

Он взял бумажку. Смотрел на неё.

— Хорошо, — сказал он.

На улице Горелов закурил. Долго молчал.

— Ты знал про семью? — спросил он наконец.

— Нет. Догадался по лицу, когда он сказал.

— И что теперь?

— Теперь ждём звонка.

— А если не позвонит?

— Позвонит, — сказал я. — Он уже решил. Просто ещё не знает об этом.

Горелов посмотрел на меня — с тем выражением, которое я у него уже видел. Что-то среднее между недоумением и уважением.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам сказал про детей, — сказал я. — Я не спрашивал. Когда человек сам говорит про детей — он уже принял решение.

Горелов докурил. Мы пошли к машине.

— У тебя есть дети? — спросил он.

Я помолчал секунду.

— Дочь, — сказал я. — Маша. Восемь лет.

— Где она?

— Далеко.

Горелов кивнул — не уточнил. Понял, что уточнять не надо.

Мы сели в машину, поехали. Я смотрел на город за окном — на серые улицы, на тополя, на людей с авоськами. Думал о Маше. О том, что она сейчас делает. Наверное, в школе. Первый класс, сентябрь.

Она не знала, что я думаю о ней.

Это было нормально. Дети не должны этого знать — они должны просто жить.

Я отвернулся от окна.

— Завтра в политех, — сказал я. — К однокурсникам Бритвина.

— Хорошо, — сказал Горелов.

Мы ехали молча. Город медленно проплывал за стёклами.

Колосов позвонил в половину девятого вечера.

Я был дома — сидел на кухне с Ниной Васильевной, она читала вслух какой-то журнал, я слушал краем уха. Когда в коридоре зазвонил телефон — общий, коммунальный, на стене — я почти сразу понял, что это он.

Нина Васильевна пошла к телефону. Вернулась.

— Тебя. Мужчина.

Я вышел в коридор, взял трубку.

— Воронов.

— Это Колосов, — сказал тихий голос. — Я согласен. Завтра утром. Только не в отделе.

— Где?

— Парк на Кирова. Скамейка у фонтана, девять утра.

— Хорошо. Я буду.

— Один, — сказал он. — Без Горелова.

Я подумал секунду.

— Хорошо.

Положил трубку. Вернулся на кухню.

— Всё нормально? — спросила Нина Васильевна.

— Нормально.

— Лицо у тебя довольное.

— Есть немного.

Она вернулась к журналу.

Я сел, взял чашку. Чай уже остыл, но я пил.

Три дня. Осталось два. Завтра Колосов. Послезавтра Савельева.

Будет что ей показать.

Глава 5

Колосов пришёл раньше меня.

Я увидел его издали — он сидел на скамейке у фонтана, фонтан уже не работал, на зиму выключили, но скамейка осталась. Небольшой, сутулый, в тёмном пальто. Сидел и смотрел на пустую чашу фонтана, как смотрят на что-то, в чём нет смысла, но смотреть всё равно надо.

Парк был почти пустым — утро понедельника, рабочий день. Пенсионер с собакой далеко, пара человек на дорожке. Никого рядом.

Я сел рядом, не здороваясь. Достал блокнот.

— Рассказывайте, — сказал я.

Он не смотрел на меня. Смотрел на фонтан.

— Я слышал разговор случайно, — сказал он. — Громов говорил по телефону у себя в кабинете. Я ждал у двери — он должен был ехать, я его водитель. Дверь была не закрыта.

Я записывал. Рука двигалась быстро — советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу. Двенадцатое сентября. Савченко умер четырнадцатого. Два дня. И всё это время Колосов носил в себе разговор — всего десять дней, но для него это были долгие дни.

— Что именно вы слышали?

— Он говорил — нужно добавить в воду. Порошок. Небольшое количество. Он назвал количество. — Колосов помолчал. — Потом сказал: «Сердце остановится, выглядит естественно». Потом назвал имя. Николай Иванович.

— Когда это было?

— Двенадцатого сентября. Это я помню точно — у жены был день рождения, я торопился домой.

Двенадцатое. Савченко умер четырнадцатого. Два дня.

— С кем он разговаривал по телефону?

— Не знаю. Я слышал только его сторону.

— Кто мог знать, что Савченко будет пить воду из этого стакана?

— Галина Тимофеевна — уборщица. Она всегда оставляла стакан с водой на его столе. Каждое утро. Все это знали.

— Значит, кто-то добавил порошок в стакан утром четырнадцатого.

— Или в ночь с тринадцатого на четырнадцатое. Уборщица приходила в половину восьмого, но охранник мог войти раньше.

Я записывал. Рука двигалась быстро — советский блокнот, советская шариковая ручка, немного царапает бумагу.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы готовы повторить это под протокол? Официально, со своей подписью?

Он наконец посмотрел на меня. Лицо серое, спокойное — с той особенной спокойностью, которая бывает у людей, принявших решение и уже не сомневающихся.

— Готов, — сказал он.

— Когда?

— Сегодня. Пока я не передумал.

Это было честно. Я убрал блокнот.

— Хорошо. В три часа в горотделе. Спросите Горелова — он будет ждать.

— Один?

— Один. Горелов и я.

Он кивнул. Встал, застегнул пальто. Посмотрел на фонтан ещё раз.

— Вы знаете, что мне за это будет? — спросил он.

— Не знаю, — сказал я. — Громов за решёткой — это одна ситуация. Громов на свободе — другая.

— Значит, лучше чтобы за решёткой.

— Да.

— Тогда делайте быстро.

Он ушёл по дорожке. Я