Дело №1979 - Павел Смолин

смотрел ему вслед — маленький, сутулый, в тёмном пальто. Человек, который слышал чужой разговор и два года жил с этим. Я думал о том, каково это — нести такое знание. Не выбирал нести, просто случилось. И теперь выбирает — говорить или нет.

Выбрал говорить. Это требует определённого мужества, даже если выглядит иначе.

Я встал, пошёл к выходу из парка.

В горотдел я не поехал. Позвонил Горелову из телефона-автомата на углу — советский телефон, двушка, гудки.

— Горелов.

— Это я. Колосов даст показания сегодня в три. Будь в отделе.

— Что он сказал?

— Всё. Потом расскажу.

— Хорошо. Ты где сейчас?

— Еду к Петровичу.

Пауза.

— Один?

— Один.

— Предупреждай, — сказал Горелов.

— Предупредил.

Я повесил трубку. Вышел на проспект, поймал автобус — советский, с гармошкой, набитый людьми. Проехал три остановки, вышел у автостанции. Там был «ПАЗик» до Малых Выселок — через двадцать минут.

Ждал на лавочке, смотрел на людей. Женщина с двумя сумками. Мужик в телогрейке, пахнущий соляркой. Старуха с курами в деревянном ящике — живыми, они тихо копошились. Обычное советское утро на автостанции.

Думал о Колосове. О том, что он сказал «пока я не передумал» — это честная формулировка. Люди передумывают. Особенно когда страшно. Поэтому я и назначил на сегодня, а не на завтра.

Три дня Савельевой — сегодня последний.

«ПАЗик» трясло на грунтовке так, что зубы лязгали. Я держался за поручень и думал. Рядом сидела старуха — не та, с курами, другая — и молчала всю дорогу. Это было хорошее молчание, ненапряжённое.

За окном проплывали поля, уже убранные, серые, с остатками ботвы. Берёзовые рощи, облетевшие почти полностью. Небо низкое, осеннее.

Я думал о том, что эти поля — они и в моём времени такие же. Осень везде одинаковая. Это была странно успокаивающая мысль.

В Малых Выселках вышел один. Автобус уехал, поднимая пыль. Деревня была тихой — утро, все на огородах или по делам. Дом Петровича крайний, я помнил.

Постучал в калитку.

На этот раз открыл быстро — будто ждал.

— Ты один? — спросил он, выглядывая за калитку.

— Один.

— Заходи.

В доме было так же — тепло, тихо, запах дров. На столе стоял чайник и два стакана. Он ждал.

— Чай? — спросил Петрович.

— Давайте.

Мы сели. Он налил — крепкий, тёмный, в гранёные стаканы с подстаканниками. Я обхватил стакан ладонями — горячий, хорошо.

— Колосов согласился, — сказал я.

Петрович поднял голову.

— Когда?

— Сегодня в три даёт показания.

Он смотрел на меня. Что-то в его лице изменилось — напряжение, которое он держал, чуть отпустило.

— Значит, не один я, — сказал он.

— Не один.

Он взял стакан, отпил.

— Тогда и я скажу всё, — сказал он. — Раз Колосов говорит — значит, уже не скрыть. Мне нет смысла молчать.

— Это правильная логика, — сказал я.

Он посмотрел на меня с чем-то похожим на усмешку.

— Ты доволен.

— Да.

— Молодой ещё — довольным быть. — Но это было без осуждения. — Ладно. Слушай.

Он говорил долго. Час, наверное. Я слушал и записывал — всё, что он называл: имена, даты, суммы. Схема работала с семьдесят четвёртого года. Три счёта, как в конверте. Приписки в плановых показателях — это была его работа, он делал это под давлением. Первый год пытался сопротивляться, потом перестал.

— Почему перестали? — спросил я.

— Потому что Громов мне объяснил, что будет, если не перестану, — сказал Петрович ровно. — У меня была жена. Дочь. Я перестал.

Я не осуждал его. Легко говорить про принципы, когда за тебя никто не отвечает. У него была семья.

— Кто ещё знал о схеме?

— Директор — с самого начала. Потом захотел выйти. — Петрович помолчал. — Я ему говорил: не выходи. Он не слушал.

— Савченко вам что-нибудь говорил в последние месяцы?

— Говорил: собирает документы. Я его предупреждал. — Он поставил стакан. — Не помогло.

— Иван Николаевич, — сказал я. — Сегодня вечером или завтра утром я приеду с Гореловым. Возьмём официальные показания — под протокол, с подписью.

— Хорошо, — сказал он.

— Вы не передумаете?

Он посмотрел на меня.

— Мне семьдесят лет почти. Жена умерла три года назад. Дочь в Саратове, внуки. — Он помолчал. — Боятся нечего уже особо. Зря я раньше не говорил.

Это было сказано просто, без пафоса. Просто человек, который дожил до понимания, что бояться уже незачем.

Я убрал блокнот.

— Спасибо, Иван Николаевич.

— Не за что. Ты чай допьёшь?

— Допью.

Мы ещё немного посидели молча. За окном был огород с остатками ботвы, серое небо, тихо. Хорошее молчание — я уже умел различать виды молчания, это тоже, наверное, была адаптация.

Автобус обратно шёл в двенадцать. Я успел — вышел на дорогу, «ПАЗик» подобрал, снова трясло на грунтовке. Старуха с курами теперь ехала в другую сторону.

В горотдел я приехал в начале второго.

Горелов был на месте. Посмотрел на меня, когда я вошёл.

— Ну?

— Петрович говорит всё. Схема с семьдесят четвёртого, три счёта, приписки. Завтра утром официально.

— А Колосов?

— В три.

Горелов кивнул. Взял папиросу, помял в пальцах, не закуривая.

— Это хорошо, — сказал он наконец.

— Да.

— У нас ещё время до Савельевой. Она сказала до конца рабочего дня.

— Значит, до шести.

— Значит, до шести.

Мы помолчали. Горелов наконец закурил. Я сел за свой стол, открыл блокнот — перечитывал записи, упорядочивал.

В половину второго я вспомнил про политех.

— Мне ещё к студенту, — сказал я.

— К Бритвину? Дело же закрыто почти.

— Не оформлено. И хочу поговорить с однокурсниками — они знают, куда он уехал. Тогда звонить будет куда.

— Иди, — сказал Горелов. — К трём вернёшься?

— Вернусь.

Политехнический институт стоял на улице Ленина — длинное здание, серое, с большими окнами. В вестибюле пахло мелом и старой бумагой. Студенты шли по коридорам — молодые, с портфелями, некоторые с папками чертежей.

Я нашёл деканат третьего курса. Секретарь — немолодая женщина с очками на цепочке — посмотрела на удостоверение, дала список группы Бритвина и сказала, что сейчас у них лекция, до трёх.

— Есть кто из друзей Бритвина, кого можно вызвать?