Дело №1979 - Павел Смолин

class="p1">Лет пятидесяти пяти. Высокий, прямой, с хорошей стрижкой — не советской, а той, что делают в хороших парикмахерских. Костюм тёмно-серый, пиджак сидит точно. Лицо крупное, правильное, с тяжёлыми надбровными дугами. Глаза — внимательные, спокойные. Умные глаза.

Он смотрел на меня без удивления. Без настороженности. Просто смотрел.

— Воронов, — сказал он. Не вопрос — констатация. Знал уже.

— Да, — сказал я.

— Присаживайтесь.

Я сел. Он сел напротив — не за стол, а сбоку, в кресло для посетителей. Это было неожиданно — обычно люди в таких ситуациях прячутся за стол, используют его как щит. Он сел рядом. Открыто.

Умный.

— Вы пришли по поводу Николая Ивановича, — сказал он.

— Да.

— Официально дело закрыто. Я звонил сегодня утром в горотдел.

— Знаю.

— Тогда зачем вы здесь?

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Два человека, которые оба всё понимают и оба знают, что другой понимает.

— Хотел познакомиться, — сказал я.

Что-то чуть изменилось в его лице — не улыбка, но что-то похожее.

— Познакомиться, — повторил он. — Интересно.

— Вы знали Савченко давно?

— Восемь лет. С тех пор, как я курирую этот завод.

— Хороший был человек?

— Хороший инженер, — сказал Громов. — Производство знал. Люди его уважали.

— Но?

— Никакого но. Хороший инженер.

Я смотрел на его руки — спокойные, сложенные на колене. Не нервничает. Или умеет не показывать — это разные вещи.

— Валентин Сергеевич, — сказал я. — Вы понимаете, что у нас есть свидетели?

Это был прямой удар. Не разведка — атака. Я сам не планировал говорить это, но решил в последний момент: посмотреть на реакцию.

Реакции не было.

Громов смотрел на меня ровно. Секунда. Две.

— Лейтенант Воронов, — сказал он наконец. — Вы молодой человек. Первый месяц на работе, если я правильно понимаю.

— Второй.

— Второй. — Он чуть кивнул. — В вашем возрасте хочется делать что-то важное. Я понимаю это. Это хорошее желание.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Это совет, — сказал он спокойно. — Бесплатный. — Пауза. — Официально дело закрыто. Свидетели, о которых вы говорите, могут говорить что угодно. Слова — это слова. Документы — это документы. У меня всё в порядке с документами.

— Не у всех, — сказал я.

Он смотрел на меня.

— Конверт, — сказал я. — Три счёта. Один московский.

Первый раз — едва заметно — что-то изменилось в его взгляде. Не страх. Что-то другое. Оценка, пересмотренная в реальном времени.

— Вы интересный молодой человек, — сказал он.

— Спасибо.

— Это не комплимент, — сказал он ровно. — Это наблюдение. — Встал. — Думаю, наш разговор закончен. Если у вас официальные вопросы — через адвоката.

Я встал тоже.

— У меня есть ещё один вопрос, — сказал я.

— Слушаю.

— Стакан с водой. Почему он стоял ровно?

Долгая пауза. Несколько секунд.

— Не понимаю, о чём вы, — сказал он.

— Понимаете, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга. Потом я повернулся и пошёл к двери. У двери остановился.

— Валентин Сергеевич.

— Что?

— Не уезжайте из города.

Он не ответил. Я вышел.

В коридоре я остановился, прислонился спиной к стене. Стоял секунду — не потому что испугался, просто нужно было собраться.

Громов — это серьёзно. Не потому что злой или страшный. Потому что умный и спокойный, и у него нет слабых мест на поверхности. Такие люди опасны именно этим — не агрессивностью, а управляемостью. Он не сорвётся, не наделает ошибок от страха. Будет действовать методично.

Стакан с водой его задел. Это я видел — едва заметно, но видел. Он не ожидал этой детали. Значит, про неё не знает никто, кроме того, кто был в кабинете в момент смерти. Либо Колосов, либо кто-то ещё.

Я пошёл дальше по коридору. Нужен был архив.

Бухгалтерский архив завода располагался в полуподвале — туда я пришёл под предлогом проверки документооборота. Это было размытое основание, но достаточное — в советских учреждениях люди редко спрашивали «зачем», если видели форму.

Архивариус — пожилая женщина в очках — показала мне нужный стеллаж. Плановые показатели за последние пять лет. Я попросил её выйти на десять минут — она вышла без возражений.

Работал быстро.

Брал папку за папкой, листал. Смотрел на цифры — плановые и фактические показатели производства. В норме они должны совпадать или быть близко. Здесь — расходились. Регулярно, каждый квартал, на суммы от двух до шести процентов.

Два процента от объёма производства завода — это очень большие деньги.

Я делал пометки в блокноте — не копировал, просто фиксировал закономерность. Даты, кварталы, величина расхождений. Это была не юридически значимая улика — я не мог взять папки официально. Но это было подтверждение: схема существовала, она была системной, она длилась годами.

Для Ирины это будет важно.

Архивариус вернулась через пятнадцать минут. Я поблагодарил её, убрал блокнот, вышел.

На улице я постоял секунду, закурил — нет, не закурил, я же бросаю. Убрал папиросу обратно. Посмотрел на трубы завода.

Под этими трубами — схема, которая работала пять лет. Деньги, которые уходили наверх. Человек, который хотел из этого выйти, — и которого убили за это. Аккуратно, методично, без следов.

Громов сидит в своём просторном кабинете с фикусом и ждёт. Что именно — пока неясно. Но ждёт точно.

К трём я вернулся в горотдел. Горелов уже был там — сидел за столом, писал что-то.

— Петрович? — спросил я.

— Дал показания. Официально, под протокол. Я отвезу Ирине сегодня.

— Хорошо.

— Громов?

Я сел за свой стол. Рассказал — коротко, по существу. Стакан с водой его задел. Конверт он знал, что существует. Адвокат.

Горелов слушал. Когда я закончил, долго молчал.

— Ты сказал ему про конверт, — сказал он наконец. Не осуждение — констатация.

— Да.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть на реакцию.

— И?

— Он знал о конверте. Не ожидал, что мы знаем.

— Это хорошо?

— Это информация. Он теперь знает, что мы знаем. И мы знаем, что он знает. — Я помолчал. — Это меняет его следующий шаг.

— Как меняет?

— Он больше не может ждать. Теперь ему нужно действовать.

Горелов смотрел на меня.

— Ты специально его