Дело №1979 - Павел Смолин

— Узнаю.

— Тогда заходи с той стороны. Я с этой.

Я пошёл в обход. Сашка Хорёк что-то почувствовал — не меня, просто инстинкт, выработанный годами. Дёрнулся. Я был уже рядом, протянул руку, поймал за куртку.

Он рванулся. Сильнее, чем я ожидал — компактный, жилистый. Мы оба потеряли равновесие, я поскользнулся на мокром асфальте, мы упали вместе. Угол прилавка встретил мою бровь — коротко и чётко.

Горелов подоспел через секунду, помог поднять Хорька. Тот уже не рвался — лежал смирно, понял, что выигрыша нет.

Я встал. Потрогал бровь — мокро. Кровь, немного.

— Цел? — спросил Горелов.

— Нормально.

— Бровь рассечена.

— Вижу.

— В травмпункт надо.

— Потом.

— Сейчас, — сказал Горелов. — Хорька я сам оформлю. Езжай.

Я хотел возразить — но бровь начала пульсировать ощутимее, и я решил, что Горелов прав.

Травмпункт при городской больнице работал круглосуточно. Я приехал в шесть вечера — в очереди было двое, ждать недолго.

Медсестра на регистратуре — немолодая, деловая — записала, дала номерок. Я сел в коридоре, прижал к брови сложенный платок.

В дежурном кабинете было светло. Из-за двери слышались голоса — там кого-то перевязывали. Потом дверь открылась, вышел мужик с забинтованной рукой. За ним — медсестра.

Она увидела меня и остановилась.

Лет двадцати восьми. Худощавая, быстрая, в белом халате. Тёмные глаза, короткая стрижка, выбившаяся прядь. Смотрела на мою бровь, потом на форму.

— Следующий, — сказала она. — Заходите.

Я зашёл. Сел на кушетку. Она подошла, посмотрела на бровь деловито, без лишних слов.

— Упали?

— Приложился.

— О чём?

— О прилавок.

— Понятно. — Она взяла марлю, обработала. Руки у неё были холодные и точные. — Зашивать не надо — мелкое. Пластырь.

— Хорошо.

— Больно?

— Терпимо.

Она работала быстро. Я сидел смирно и смотрел на её руки. Хороший медик — то же самое, что хороший опер: движения без лишнего, внимание на месте.

— Форма новая, — заметила она. — Недавно в милиции?

— Второй месяц.

— И уже о прилавки.

— Работа такая.

Она усмехнулась — едва. Приклеила пластырь, отступила, осмотрела.

— Готово. Голова не кружится?

— Нет.

— Тошноты нет?

— Нет.

— Тогда свободны. Если хуже станет — приходите.

Я встал. Надел фуражку — осторожно, чтобы не задеть бровь.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — сказала она. И, уже отворачиваясь: — Осторожнее с прилавками.

Я остановился у двери.

— Как вас зовут?

Она обернулась. Посмотрела на меня — оценивающе, без кокетства.

— Тамара. Михайлова.

— Воронов. Алексей.

— Я знаю, — сказала она. — В карточке написано.

— Я имею в виду — на будущее.

Она смотрела на меня секунду. Потом в уголке губ что-то появилось — не улыбка, но близко.

— На будущее, — повторила она. — Понятно.

Я вышел.

На улице было уже темно. Дождь не прекратился — всё тот же мелкий, нудный. Я шёл к остановке и думал о Тамаре Михайловой — о том, как она работала, о точных холодных руках, о том, что не строила из себя ничего лишнего.

Подождал автобус. Поехал.

В окне автобуса отражалось моё лицо с пластырем на брови. Молодое лицо. Я смотрел на него и думал: я привык к нему, кажется. Или начинаю привыкать. Разница небольшая, но она есть.

Домой пришёл в начале восьмого. В коридоре пахло ужином.

Нина Васильевна вышла из кухни — увидела пластырь, остановилась.

— Что это?

— О прилавок.

— На рынке?

— На работе. Случайно.

Она смотрела на меня с тем выражением, которое трудно описать. Не испуг, не тревога — что-то среднее. Потом развернулась и ушла на кухню. Я снял китель, умылся, зашёл.

На столе стоял ужин — картошка с мясом, хлеб. И рядом с тарелкой — небольшой стакан с какой-то мутной жидкостью.

— Что это? — спросил я.

— Настойка. Моя. Из трав. — Она села напротив. — Когда ушибы — помогает. Пей.

Я понюхал. Что-то травяное, чуть горькое.

— Это не яд?

Она посмотрела на меня с лёгким возмущением.

— Алёша.

— Шучу.

Я выпил. Горько и тепло — как чай с чем-то лишним. Потом поел.

— Нина Васильевна, — сказал я, когда поел. — У вас здесь полка в коридоре — та, что у вашей двери. Правый кронштейн шатается. Я видел вчера.

Она посмотрела на меня.

— Ты всё замечаешь.

— Привычка.

— Хорошо. Посмотришь.

— После ужина.

— Сначала чай.

— Сначала чай.

Мы пили чай. Нина Васильевна читала что-то — тонкая брошюра, я не разглядел что. За окном дождь чуть стих, но не прекратился.

— Вам не одиноко? — спросил я.

Она подняла голову.

— Здесь? В коммуналке?

— Вообще. Вы живёте одна.

Она подумала — серьёзно, без спешки.

— Нет, — сказала она. — Я привыкла. Я с самой собой хорошо лажу. — Пауза. — И соседи есть. Геннадий — он пьёт, но тихий. Молодые в дальней комнате — они своим занимаются. И ты вот.

— И я вот.

— Да. — Она вернулась к брошюре. — Ты шумишь иногда ночью — ходишь, думаешь о чём-то. Слышно через стену.

— Мешает?

— Нет. Я уже не сплю в это время. — Помолчала. — Старые люди мало спят.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с брошюрой за кухонным столом. Семьдесят лет жизни — в этом городе, в этой стране, в этой коммуналке последние сколько-то лет. Муж умер за столом. Дети, наверное, есть — она не говорила. Или нет.

— У вас есть дети? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Это был первый раз, когда я спросил про что-то личное напрямую.

— Дочь, — сказала она. — В Ленинграде. Редко видимся.

— Почему редко?

— Живёт своей жизнью. У неё семья, работа. — Просто, без обиды. — Это правильно.

— Вы скучаете?

— Скучаю, — сказала она. — Но скучать — это нормально. Хуже было бы, если бы некому было скучать.

Я подумал об этом.

— Ладно, — сказал я. — Пойду кронштейн посмотрю.

Нашёл в коридоре — правый кронштейн полки действительно шатался. Шуруп вышел из стены, дюбель разбился. Я взял инструменты, вкрутил новый шуруп рядом, поставил полку. Проверил руками —