Дело №1979 - Павел Смолин

— Готово, — сказал я в сторону кухни.

— Спасибо, — донеслось оттуда.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку.

Думал о Тамаре Михайловой. О точных руках и о том, что она не строила из себя ничего. Это было приятно — просто работающий человек на своём месте. Хороший человек — не в смысле добрый, а в смысле настоящий.

Подумал, что зайду ещё раз. Не потому что нужно лечить бровь.

Потом думал о Рябове. О мягком голосе и о словах, которые ничего не значат сами по себе, но всё значат по контексту. Он выполнил поручение Громова — встретился, поговорил, намекнул. Галочка поставлена. Дальше — посмотрим.

Дальше — посмотрим. Это была хорошая формулировка.

Думал о Зое с конвертом в руке — белое лицо, текущие слёзы. Не злодей. Просто человек в ловушке, которую для неё сделал другой человек. Это не освобождало от ответственности, но объясняло.

Думал о Геннадии: нормальный мужик был, жалко.

Думал о Маше. Где-то сейчас — вторник вечером. Первый класс, уроки, Зоя рядом.

Не думал о Тамаре специально. Просто лежал и слышал дождь за окном.

Поздно ночью, когда в коммуналке всё стихло, я встал, достал тетрадь. При свете лампы написал:

Рябов — выполнил поручение. Жалоба принята к рассмотрению. Объяснительная написана, отдал Горелову.

Зоя взята. Барахолка закрыта. Горелов передаёт в Свердловск.

Геннадий: Колосов ездил в сберкассу. Подтверждение.

Тамара Михайлова. Травмпункт, городская больница. Медсестра.

Последнее я написал и посмотрел на него секунду. Потом закрыл тетрадь. Убрал под матрас.

Потушил лампу.

Дождь за окном стал чуть тише. Или я привык к нему.

Утром я зашёл в травмпункт снова.

Не потому что бровь. Бровь была в порядке — пластырь держал, не болело.

Тамара была на дежурстве — я увидел её через стеклянную дверь, она что-то писала за регистратурой. Подняла голову, когда я вошёл. Посмотрела на пластырь.

— Хуже стало?

— Нет. Лучше.

— Тогда зачем?

Я немного помолчал.

— Проходил мимо.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом в уголке губ появилось то же, что вчера, — не улыбка, но близко.

— Проходили мимо, — повторила она.

— Да.

— Понятно, — сказала она. — В коридоре подождите. Я через двадцать минут заканчиваю.

Я подождал.

Мы вышли вместе. Шли по улице — без цели, просто шли. Она рассказывала про дежурство — сдержанно, по делу, без лишних слов. Пациент с переломом, который утверждал, что сам упал. Старуха с давлением — регулярная, приходила каждый вторник. Мальчик, которому зашивали губу после драки с братом.

Я слушал. Рассказывал в ответ — тоже по делу, без лишнего. Хорёк и прилавок. Рябов и мягкий голос.

— И что будет? — спросила она про Рябова.

— Посмотрим.

— Это ответ?

— Это честный ответ.

Она кивнула — как будто это её устраивало.

Мы дошли до её дома. Она остановилась у подъезда.

— Ну, — сказала она.

— Ну, — сказал я.

Мы смотрели друг на друга секунду. Без лишних слов — их и не нужно было.

— Зайдёшь? — спросила она.

— Зайду.

Утром она ушла первой.

Я слышал, как она собирается — тихо, не будя. Закрыла дверь аккуратно. Я лежал ещё минут десять, смотрел в потолок — незнакомый, без трещины.

Встал, оделся, вышел.

На улице было серое утро, похожее на вчерашнее. Дождя не было, но собирался. Я шёл в горотдел и думал — не о Тамаре. Она не ожидала, что я буду думать о ней, это чувствовалось. Параллельные жизни, которые пересеклись на время.

Думал о Громове. О том, что Рябов выполнил своё — и не получил результата. Громов это знает. Что дальше?

Умный человек меняет тактику, когда первая не работает.

Интересно, какая будет следующая.

Глава 8

Горелов позвонил в половину девятого.

Я только допил чай — Нина Васильевна поставила кружку перед тем, как уйти в магазин, не спрашивая. Просто поставила и ушла. Я сидел на кухне один, смотрел в окно на двор. Октябрь уже сделал своё — деревья голые, асфальт мокрый, небо плотное, серое, без просветов.

— Воронов, — сказал Горелов в трубку. — Сегодня в обед — в сберкассу. Со мной.

— По конверту?

— По конверту. Там работает одна женщина, я ей когда-то помог — дело у сына было, закрыли. Она не забыла. Неофициально посмотрит.

— Хорошо. Когда?

— В двенадцать у входа.

Я повесил трубку. Допил чай, вымыл кружку, поставил на место. Через окно было видно, как Нина Васильевна возвращается с сумкой — медленно, осторожно на мокром асфальте. Я вышел в коридор, открыл дверь.

— Давайте помогу.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я у неё уже хорошо знал.

— Я сама.

— Знаю, что сами. Давайте.

Взял сумку. Она не возражала больше.

Сберкасса номер четыре располагалась на улице Советской — двухэтажное здание, очередь с утра, как везде. Мы пришли в начале первого. Горелов кивнул мне — подожди у входа — и зашёл сам. Я ждал на улице, смотрел на людей.

Советская очередь — это отдельное явление. Не просто люди, которые стоят. Люди, которые стоят и живут. Разговаривают, жалуются на погоду, обсуждают цены, рассказывают анекдоты. Очередь как временная коммуна — со своими правилами, своей иерархией, своим юмором. Я привык к этому, я заметил, что привык, и это меня немного насторожило.

Горелов вышел через двадцать минут. Кивнул — пойдём.

Мы отошли за угол. Он достал блокнот.

— Три снятия, — сказал он. — С московского счёта. Август семьдесят восьмого, февраль и июль семьдесят девятого. Суммы — восемьсот, тысяча двести, тысяча. Итого три тысячи ровно за год с небольшим.

— По доверенности?

— Доверенность оформлена на Колосова Михаила Петровича. Дата доверенности — июль семьдесят восьмого.

Я смотрел на блокнот. Колосов снимал деньги со счёта, оформленного на мёртвого человека, по доверенности от Громова. Цепочка замкнулась.

— Это официально не годится, — сказал я.

— Не годится. Но Ирина поймёт, что искать.

— Когда ей передаёшь?

— Сегодня. — Горелов убрал блокнот. — Ты со мной?

— Нет. У меня другое.

Он посмотрел на меня — без вопроса. Просто посмотрел.

— Ладно, — сказал он.

Ирина приняла нас вместе — я всё-таки пошёл. Решил в последний момент: ей нужен контекст, а контекст у меня.

В кабинете у неё было накурено — или