Дело №1979 - Павел Смолин

— И вы написали «инфаркт».

— Я написал «инфаркт».

— Почему?

Молчание. Долгое, тяжёлое.

— Потому что мне позвонили, — сказал он. — Накануне вечером. Голос незнакомый. Сказали: если напишете что-то кроме естественной причины — у вас будут проблемы. Не уточняли какие.

— И вы поняли.

— И я понял.

— Кто звонил — не знаете?

— Нет.

Я смотрел на него. Пожилой врач в кресле — маленький, сутулый, с руками на коленях. Человек, который сделал неправильное и живёт с этим.

— Семён Борисович, — сказал я. — Вы понимаете, что это значит.

— Понимаю.

— Если вы дадите официальные показания — это изменит дело.

— Я знаю.

— Вам придётся объяснить, почему молчали.

— Знаю.

— Это неприятно.

— Я понимаю, — сказал он. — Мне уже неприятно. Два месяца неприятно. — Пауза. — Я спать не могу нормально.

Я смотрел на него.

— Тогда?

Он поднял голову. Посмотрел на меня — первый раз по-настоящему, не в сторону.

— Если я дам показания — меня не тронут?

— Не могу обещать, — сказал я. — Но если вы не дадите — убийство останется безнаказанным. Это я могу обещать точно.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — один раз, медленно.

— Хорошо, — сказал он. — Когда?

— Завтра. Я пришлю следователя.

— Хорошо.

Я встал. Он тоже встал — автоматически, как встают перед уходящим гостем.

— Семён Борисович, — сказал я у двери. — Вы сделали правильно. Сейчас.

Он посмотрел на меня — с чем-то, что я не сразу определил. Потом понял: облегчение. Не радость, не гордость — просто облегчение. Как у человека, который нёс тяжёлое и наконец поставил.

— Идите, — сказал он.

Я вышел.

На улице было холодно. Октябрь в полную силу — дыхание видно, асфальт блестит от мороси. Я шёл домой и думал о Ляхове. О том, что он два месяца не спал нормально. О том, как звонок незнакомого голоса переламывает человека — не потому что человек плохой, а потому что испуг — это физиология, не характер.

Громов знал это. Умел пользоваться.

Но Ляхов сказал да. Это значило: у Ирины теперь есть то, что нельзя переписать. Живой свидетель, который чувствовал запах. Врач с опытом в кардиологии. Это не показания по слухам — это профессиональное наблюдение.

Громов нанял адвоката. Адвокат работает. Три недели у Ирины.

Этого может хватить.

Домой я вернулся в восемь. В коридоре было тихо. Из-за закрытой двери Нины Васильевны слышалось что-то тихое — радио, кажется. Я снял пальто, повесил.

Постучал.

— Да?

— Это я. Вернулся.

— Чай будет через десять минут.

— Спасибо.

Я пошёл к себе. Лёг на кушетку, закинул руки за голову. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал уже как свою.

Ляхов. Запах гликозида. Завтра Ирина.

Думал о разговоре за завтраком — о том, что Нина Васильевна сказала: приживаешься везде, где есть люди и работа. Думал о том, что это, наверное, правда. И о том, что это правда меняет что-то в том, как я думаю о возвращении.

Не знаю, можно ли вернуться. Не знаю, хочу ли.

Маша.

Я думал о ней — тихо, без надрыва. Просто думал. Она там, я здесь. Это факт. Факт, к которому я привыкаю — и это беспокоит. Но беспокойство тоже становится привычным.

Человек — удивительно адаптивное существо. Это иногда хорошо. Иногда — нет.

Встал, достал тетрадь из-под матраса. Написал:

Ляхов — гликозид. Запах в кабинете. Звонок накануне вечером — незнакомый голос. Завтра — Ирина.

Потом написал ещё одну строчку — не про дело:

Привыкаю. Это правда. Не знаю, что с этим делать.

Закрыл тетрадь.

В дверь постучали.

— Чай готов.

— Иду.

На кухне было тепло. Нина Васильевна сидела с кружкой, читала — на этот раз журнал «Наука и жизнь». Я сел напротив, взял свою кружку.

Молчали — хорошо, привычно. Это тоже стало привычным: сидеть на кухне после вечера и молчать. Раньше молчание было неловким — надо было заполнять. Здесь — просто тишина, в которой каждый занят своим.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы когда-нибудь делали что-то страшное? Не плохое — просто страшное. Рискованное.

Она подняла голову от журнала.

— Делала, — сказала она после паузы.

— Что?

— Сказала Грише правду один раз. Про то, что думаю. Про его работу, про то, как он живёт. — Пауза. — Он мог обидеться. Мог уйти. Я не знала, как он отреагирует.

— И?

— И ничего. Он послушал. Сказал: «Спасибо». Лёг спать. — Она снова смотрела в журнал. — Иногда страшные вещи оказываются простыми.

— А если бы он обиделся?

— Тогда я бы знала правду о нём, — сказала она просто.

Я думал об этом.

— Вы говорили с ним честно?

— Всегда. Это было моё условие.

— Условие?

— Когда мы поженились, я сказала: я буду говорить тебе правду. Не всегда приятную. Если это не подходит — лучше сразу. — Она допила чай. — Он сказал: подходит.

— И он говорил вам правду?

— Не всегда, — сказала она. — Но старался. — Пауза. — Этого достаточно — когда человек старается.

Мы помолчали ещё немного. Потом я встал, помыл кружку.

— Спокойной ночи, Нина Васильевна.

— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Ты завтра рано?

— Да.

— Я поставлю чайник в семь.

— Спасибо.

Я пошёл к себе. Лёг. Закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Думал о Ляхове — о том, как он кивнул. Медленно, один раз. О том, что это было трудно — и что он всё равно кивнул.

Думал о Маше — не больно, просто думал. Как думают о горе за окном. Оно есть. Это факт.

Думал о том, что сказала Нина Васильевна: страшные вещи иногда оказываются простыми.

Глава 9

Ирина позвонила в восемь утра.

Я был на кухне — чайник только закипел, Нина Васильевна ещё не встала. Коммунальный телефон в коридоре зазвонил резко, я вышел, снял трубку.

— Воронов.

— Это Савельева. — Голос ровный, деловой, как всегда. — Ляхов дал показания вчера вечером. Я хочу, чтобы вы знали.

— И?

— Гликозид. Запах специфический,