Дело №1979 - Павел Смолин

— Доброе утро, — сказал я.

— Доброе. Садись, каша на плите.

Я посмотрел на неё — на то, как она красит. Правая рука с кистью, левая придерживается за раму. Движения осторожные — она старалась не качать табурет.

— Слезьте, — сказал я.

— Я сама.

— Слезьте, пожалуйста.

Она посмотрела на меня сверху — с высоты табурета, что было забавно, потому что она и так была небольшой.

— Алёша.

— Нина Васильевна.

Пауза.

Она слезла с табурета, подала мне кисть. Я залез, начал красить. Она встала рядом, смотрела.

— У тебя плечо болит, — сказал я.

— С чего ты взял?

— Видел вчера, как несли сумку.

— Это старая история, — сказала она. — Не беспокойся.

— Когда началась?

— Лет пять назад. Врач говорит — артроз. Лечится плохо.

— И всё равно красите подоконники.

— Красить надо, — сказала она просто.

Я красил. Она стояла рядом — не мешала, не командовала, просто была рядом. Это тоже было её умением — присутствовать без давления.

— Нина Васильевна, — сказал я, не прерывая движения кисти, — вы давно в этой коммуналке?

— Двадцать два года, — сказала она. — Переехала, когда Гриша умер. Квартира была большая, одной много. Разменяли.

— И всё это время здесь.

— И всё это время здесь.

Я закончил подоконник. Слез, оглядел работу. Ровно, без подтёков.

— Хорошо, — сказала Нина Васильевна.

— Садитесь есть, — сказал я.

— Ты первый.

— Вместе.

Она немного помолчала — как будто это предложение было неожиданным. Потом поставила два прибора.

Каша была гречневая — хорошая, рассыпчатая, с маслом. Я ел и думал о том, что в другой жизни не помню, когда в последний раз ел дома завтрак не на бегу. Всегда в машине, всегда кофе из автомата, всегда куда-то.

Здесь — просто каша за кухонным столом. Никуда торопиться не нужно.

— Расскажите про город, — сказал я. — Когда вы приехали.

Она посмотрела на меня.

— В сорок восьмом?

— Да.

Она подумала — как думают, прежде чем достать что-то из памяти, которую давно не открывали.

— Я приехала с Гришей в сорок восьмом. Он получил место на заводе — инженером. Молодой специалист, распределение. — Она взяла кружку. — Город был другим. Меньше, тише. Заводы только разворачивались после войны. Люди — другие. Войну помнили по-другому, не как историю, а как вчера.

— Вам нравилось здесь?

— Не сразу. Я из Харькова. Там — другой темп, другие люди, более южные. Здесь было серее, медленнее. — Пауза. — Потом привыкла. Привыкаешь к месту, как привыкаешь к человеку.

— И теперь — ваш город.

— Теперь мой, — согласилась она. — Хотя я иногда думаю: если бы распределили в другое место — там бы тоже стал мой. Человек приживается везде.

Я смотрел в кружку.

— Везде? — спросил я.

— Везде, где есть люди и работа, — сказала она. — Это достаточно для жизни.

Я думал об этом. Люди и работа. Горелов — человек. Нечаев. Нина Васильевна. Работа — есть. Этого, наверное, действительно достаточно.

— А если хочется обратно? — спросил я.

— Куда обратно?

— Туда, откуда приехал.

Она смотрела на меня — внимательно, без спешки.

— Хочется иногда, — сказала она. — Харьков снится. Улицы, где росла. Двор. — Пауза. — Но это не значит, что надо ехать. Снится — и снится. Живёшь здесь.

Мы помолчали.

— У тебя есть куда вернуться? — спросила она.

Это был простой вопрос. Она не знала, насколько он сложный.

— Не знаю, — сказал я.

Она кивнула — как будто это был нормальный ответ. Может, и нормальный.

— Ешь кашу, — сказала она. — Остывает.

Я ел. За окном было серое октябрьское утро — то же, что каждый день, но воскресное, поэтому чуть тише. Трамвай прошёл вдалеке, почти не слышно.

После завтрака я помыл посуду. Нина Васильевна убрала краску и кисти. Мы не торопились — воскресенье, незачем.

— Алёша, — сказала она, — у тебя сегодня что-то важное.

Не вопрос.

— Вечером, — сказал я.

— Я слышу, как ты думаешь, — сказала она. — Это не упрёк. Просто слышу.

Я смотрел на неё.

— Это нормально? — спросил я.

— Что нормально?

— Думать. Всё время.

Она чуть улыбнулась — редко у неё это было, эта улыбка.

— У некоторых людей голова не выключается, — сказала она. — Мой Гриша такой же был. Ляжет спать — слышно, как думает. — Пауза. — Это не плохо. Просто такое устройство.

— Утомительное.

— Да, — согласилась она. — Но продуктивное.

Я засмеялся — неожиданно для себя. Просто тихо засмеялся. Она смотрела на меня — довольно.

— Вот, — сказала она. — И смеяться умеешь.

После обеда я пошёл к Ляхову.

Улица Мира, двенадцать. Пятиэтажка, второй подъезд, третий этаж. Позвонил в восемнадцатую квартиру в половину седьмого — уже темнело, уличные фонари горели.

Долгое молчание за дверью. Потом шаги.

— Кто?

— Воронов. Из горотдела. Не официально — просто поговорить.

Молчание.

— Я один, — добавил я. — Без протокола.

Ещё молчание. Потом звук замка.

Ляхов открыл дверь — в домашнем халате, тапочках. Маленький, сухой мужик шестидесяти с лишним лет. Посмотрел на меня — без формы, в пальто. Потом на руки — я держал их открыто, без папки, без блокнота.

— Зайдёте? — спросил я.

Он посторонился.

Квартира была тихой и чистой. Книги везде — на полках, на столе, на подоконнике. Медицинские справочники, художественная литература вперемешку. Одинокий человек, который много читает.

Мы сели — он в кресло, я на стул напротив. Он смотрел на меня. Ждал.

— Семён Борисович, — сказал я. — Я не записываю. Это не допрос. Я просто хочу понять одну вещь.

Он молчал.

— В кабинете Савченко был запах, — сказал я. — Я его чувствовал. Вы тоже почувствовали — я видел по вашему лицу, когда спрашивал.

Ляхов смотрел на свои руки.

— Что это был за запах? — спросил я тихо.

Долгое молчание. Я не давил. Просто ждал.

— Гликозид, — сказал он наконец. Тихо, почти беззвучно.

— Что?

— Сердечный гликозид. В избыточной дозе. — Он всё так же смотрел на руки. — Запах специфический. Я его