Дело №1979 - Павел Смолин

— Где живёт Серёжа?

— На Советской. — Он оглянулся. — Это Советская?

— Нет. Это улица Строителей.

— Ах, — сказал он и замолчал. Смотрел на тапочки. — Я в тапочках.

— Да.

— Это нехорошо.

— Нехорошо, — согласился я. — Откуда вы вышли?

Он думал долго.

— Из дома, — сказал наконец. — Наверное.

— Адрес помните?

— Улица… — Он наморщил лоб. — Улица…

Не помнил. Я осмотрелся — ближайший жилой дом метрах в пятидесяти. Пожилой мужчина в тапочках не мог уйти далеко.

— Пойдёмте со мной, — сказал я.

— К Серёже?

— Сначала найдём ваш дом. Потом к Серёже.

Он согласился легко — как соглашаются люди, которым всё равно куда идти, лишь бы рядом был кто-то понятный.

Мы обошли несколько домов. Во втором подъезде первого дома навстречу выскочила женщина лет пятидесяти — красная, встревоженная.

— Папа! — Она увидела деда, схватила за руки. — Я уже обыскалась. Я же сказала — никуда без меня!

— Я к Серёже шёл, — сказал дед.

— Серёжа приедет завтра. — Она посмотрела на меня. — Вы нашли его?

— На улице стоял.

— Спасибо вам. — Она говорила быстро, виноватым голосом. — Я на минуту отвернулась, честно. Он у меня быстрый, когда хочет.

— Нормально, — сказал я. — Всё хорошо.

Я смотрел, как она уводит деда в подъезд. Он шёл послушно, в тапочках, и что-то говорил ей про Серёжу.

Постоял секунду. Подумал о том, что это — обычный день, обычная беда. Дочь отвернулась на минуту. Дед ушёл к Серёже. Тапочки на октябрьском асфальте.

Мир, в котором такое случается каждый день, везде, всегда — и в семьдесят девятом, и в двадцать втором. Люди стареют. Память уходит. Дети не успевают отвернуться.

Я пошёл дальше.

К Вере я приехал в половину третьего.

Официальный повод был тонким — уточнить некоторые детали хронологии в связи с новыми обстоятельствами по делу. Достаточно, чтобы прийти. Недостаточно, чтобы требовать. Такой разговор — это всегда на усмотрение обеих сторон.

Вера открыла дверь сама. Увидела меня — не удивилась. Отступила в сторону.

— Входите.

Квартира была такой же, как в первый раз — ухоженной, дорогой, тихой. Нигде ни пылинки. Цветы на подоконнике — свежие, политые. Запах хорошего мыла.

Мы сели в гостиной. Она — в кресле, прямо, без лишнего. Я — напротив на диване.

— Чай? — спросила она.

— Нет, спасибо.

— Тогда говорите.

Я смотрел на неё. Сорок лет примерно. Ухоженная — не пышно, а с тем особым советским шиком, который стоил больших усилий в эпоху дефицита. Лицо закрытое — не враждебно, просто привыкла держать расстояние.

Женщина, которая давно живёт рядом с мужем и отдельно от него одновременно.

— Валентин Сергеевич дома? — спросил я, хотя знал ответ.

— Нет. На работе.

— Хорошо. Я хотел уточнить — пятнадцатого сентября вечером. Где был ваш муж?

Она смотрела на меня.

— Я уже отвечала на этот вопрос.

— Знаю. Уточните ещё раз.

— Дома. Мы ужинали вместе. Потом он читал в кабинете.

— Во сколько лёг спать?

— Около одиннадцати.

— Вы это точно помните?

— Точно.

Я кивнул. Записывал в блокнот — медленно, аккуратно. Она смотрела на мои руки.

— Вера, — сказал я. Без отчества — первый раз. — Вы знаете, что происходит?

Она чуть помолчала.

— Я знаю, что следствие занимается моим мужем, — сказала она ровно.

— И что вы об этом думаете?

— Это не моё дело, что думать, — сказала она. — Это ваше дело.

Интересный ответ. Не «он невиновен». Не «оставьте нас в покое». Просто — это ваше дело.

Я смотрел на неё. Она смотрела обратно — спокойно, без напряжения. Женщина, которая давно научилась ни на что не реагировать сильнее, чем нужно.

— Вы счастливы? — спросил я.

Она не ответила сразу. Смотрела куда-то мимо меня — на стену, на картину, на что-то своё.

— Это странный вопрос, — сказала она наконец.

— Странный, — согласился я.

— Зачем вам это знать?

— Хочу понять вашего мужа, — сказал я. — Люди понятны через тех, с кем живут.

Она смотрела на меня — и что-то в её лице чуть изменилось. Не открылось — просто стало чуть менее закрытым.

— Нет, — сказала она тихо. — Не счастлива.

— Давно?

— Давно.

— И всё равно — дома. — Это был не вопрос.

— Куда идти, — сказала она просто. — Дочь в Ленинграде. Работа здесь. Квартира. — Пауза. — Привыкаешь.

Я слышал это слово — сегодня уже второй раз. Утром — про город, Харьков, как приживаешься. Теперь — про брак, про жизнь рядом с человеком, которого боишься или не любишь.

Привыкаешь. Универсальный советский ответ на вопрос, как жить с тем, что изменить невозможно.

— Вы боитесь его? — спросил я.

Долгое молчание.

— Иногда, — сказала она. — Не физически. Просто… он умеет делать так, что ты понимаешь: лучше не спорить.

— Он вам угрожал?

— Не словами, — сказала она. — Никогда словами. Просто — взгляд. Тон. Ты знаешь, что последствия будут. Не знаешь какие — но будут.

Я смотрел на неё. Она говорила это ровно — как говорят о погоде, о том, что было всегда и не подлежит обсуждению.

— Вера, — сказал я. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь — не сейчас, потом, — вы знаете, как меня найти.

Она посмотрела на меня. Долго.

— Вы странный следователь, — сказала она.

— Оперуполномоченный, — поправил я.

— Оперуполномоченный. — Она чуть наклонила голову. — Почему вы это говорите?

— Потому что, когда дело закроется, — сказал я, — ваш муж будет либо за решёткой, либо выйдет сухим. Если первое — вам будет трудно. Если второе — тоже.

Она смотрела на меня.

— Это предупреждение?

— Это информация, — сказал я. — Делайте с ней что хотите.

Мы помолчали. Потом я встал, убрал блокнот.

— Спасибо за время.

— Пожалуйста, — сказала она.

У двери я остановился. Обернулся.

— Ваша дочь в Ленинграде, — сказал я.

— Да.

— Позвоните ей. Просто так.

Она смотрела на меня секунду. Что-то в её лице — едва заметно — дрогнуло.

— Хорошо, — сказала