Дело №1979 - Павел Смолин

— Нет, — сказал я.

Она убрала коробки без комментариев.

Я вышел на улицу. Горелов был прав — «добро пожаловать» было самым точным комментарием к советскому быту. Не плохим, не хорошим — просто таким. Так устроено. Привыкай.

Я шёл обратно в отдел и думал о том, что надо спросить у Горелова, как «достать» нормальные ботинки. Через Митрича, наверное. Митрич знал всё.

Совещание было в четыре.

Нечаев разбирал показатели за месяц. Стандартная процедура — раскрываемость, процент, что закрыто, что висит. Горелов докладывал по барахолке. Петрухин — по своим делам, несложным. Я — по Бритвину, по Соседям, по нескольким мелким делам.

Потом — обсуждение методов работы. Нечаев говорил что-то про взаимодействие с участковыми. Я слушал, делал заметки в блокноте.

И сказал это.

Не намеренно. Просто — говорил про методы идентификации в одном деле, которое разбирали на совещании — не нашем, соседнего отдела — и сказал:

— Там можно было использовать анализ ДНК. По биологическим следам.

Пауза.

Нечаев смотрел на меня. Петрухин смотрел на меня. Горелов смотрел на стол.

— Чего? — спросил Нечаев.

— Ну, — сказал я, понимая, что оговорился, — метод идентификации по биологическому материалу. Я читал про это в каком-то западном журнале. Теоретически.

— В каком журнале? — спросил Нечаев.

— Не помню. Что-то по криминалистике.

— Западном.

— Да.

Нечаев смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — медленно, как кивают, когда решили пока не углубляться.

— Теория — это хорошо, — сказал он. — На практике — то, что есть. Продолжаем.

Совещание продолжилось. Я сидел и чувствовал, как Горелов один раз посмотрел на меня сбоку — быстро, без выражения. Но посмотрел.

После совещания Горелов задержал меня в кабинете.

Петрухин ушёл. Мы были вдвоём. Горелов сел на край стола — не за стол, на край, это была другая позиция, менее официальная.

— Воронов.

— Да?

— ДНК.

— Я уже объяснил — читал в журнале.

— В каком журнале?

— Не помню. Западный, по криминалистике.

Горелов смотрел на меня. Долго.

— Это не существует, — сказал он наконец. — Такого метода нет. Я двадцать лет в этой работе — никогда не слышал.

— Теоретические разработки, — сказал я. — Пока не применяется.

— Где ты это читал?

— Степан Иванович, — сказал я. — Я читаю много. Иногда — вещи, которые звучат странно.

Горелов смотрел на меня. Я смотрел на него — ровно, без лишнего.

Это был момент. Горелов думал — я видел, как он думает. Собирал что-то. ДНК. Нестандартные методы. Ляхов — откуда пришла эта идея, ни у кого такой не было. Поведение, которое не вписывается в лейтенанта второго месяца службы.

— Воронов, — сказал он наконец. Тихо, без давления. — Ты кто?

Я молчал секунду.

— Алексей Михайлович Воронов, — сказал я. — Детдом, армия, училище. Ты знаешь.

— Это я знаю, — сказал он. — Я спрашиваю другое.

Мы смотрели друг на друга.

— Степан Иванович, — сказал я медленно. — Ты доверяешь мне?

Пауза.

— Доверяю, — сказал он.

— Тогда — пока этого достаточно.

Горелов смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул — один раз, медленно.

— Хорошо, — сказал он. Встал, пошёл к своему столу. — Иди. У тебя дела.

Я встал. У двери остановился.

— Степан Иванович.

— Что?

— Где можно достать нормальные ботинки? Сорок третий размер.

Горелов посмотрел на меня. Потом — первый раз за весь разговор — усмехнулся. Чуть-чуть, одним углом рта.

— У Митрича спроси, — сказал он.

— Так и думал.

Я вышел.

В политех я поехал после обеда.

Не потому что надеялся застать Фельдмана. Потому что нужно было закрыть для себя эту страницу — увидеть своими глазами, что его нет.

Вестибюль, доска объявлений. Объявление висело там же, где я видел его в прошлый раз — «доцент Фельдман И. Л. находится в длительной командировке». Я постоял перед ним, читал, хотя уже знал наизусть.

Потом прошёл в деканат.

Секретарь — та же немолодая женщина с очками на цепочке — подняла голову.

— Фельдман Иосиф Львович, — сказал я. — Когда оформил командировку?

— Это не разглашается.

— Я из угро. Воронов.

Она посмотрела на удостоверение. Вздохнула.

— Восьмого октября. Приказ подписан заранее. Сам уехал десятого.

Восьмого октября. Ирина открыла официальное следствие шестого октября. Громов нанял адвоката — мы узнали об этом на следующий день. Фельдман оформил командировку через два дня после открытия следствия.

Случайность? Нет.

— Куда командировка?

— Ленинград. Институт физики при университете.

— Когда вернётся?

— Не указано. Длительная — это значит без конкретной даты.

— Понятно. — Я взял лист бумаги, написал несколько слов — имя, телефон отдела. — Если вернётся — передайте ему это.

Она взяла бумажку, посмотрела.

— Хорошо.

— Спасибо.

Я вышел в коридор. Постоял секунду.

Фельдман знал об открытом следствии — через кого-то, через какие-то каналы. И уехал. Не потому что был причастен к делу Директора — это вряд ли. Потому что следствие могло привлечь внимание к кружку, к самиздату. Достаточно было, чтобы кто-то начал копать — и нашёл не то, что искал, но кое-что другое.

Самосохранение. Понятный инстинкт.

Я записал в блокнот дату — восьмое октября — и вышел на улицу.

Фельдман уехал. Страница закрыта — пока. Том 2.

Домой я шёл пешком — специально. Октябрь, сумерки, листья под ногами. Город в это время суток был другим — мягче, тише. Люди шли домой, магазины закрывались, фонари зажигались.

Я шёл и думал о Зимине.

Три встречи. Субботник — случайно, или казалось случайным. Отдел — официально, с папкой. Сегодня — снова в отдел, прямой разговор.

«Понимаете» — без вопросительной интонации.

Он что-то знает. Не всё — иначе разговор был бы другим. Но что-то — точно. Наблюдал, собирал, сопоставлял. И теперь сверяет с реальностью.

Вопрос: что он сделает с этим знанием?

Два варианта. Первый — КГБ занимается Вороновым как потенциальной угрозой или аномалией. Тогда — время ограничено, рано или поздно начнут разрабатывать официально.

Второй — Зимин действует автономно. По какой-то причине держит это при себе. Тогда — другая ситуация, другие правила.

Я не знал, какой вариант правда. Оба были возможны.

Дошёл до улицы Строителей. Остановился у знакомой двери — второй подъезд, третий этаж. Достал ключ.

В коммуналке пахло