Дело №1979 - Павел Смолин

нашёл в архиве завода. Всё, что Петрович подтвердил. Без имён свидетелей — только факты. Без упоминания убийства — только финансовая схема.

Расчёт был простым: горком не может игнорировать анонимное письмо с конкретными цифрами. Не потому что хочет справедливости — потому что если окажется, что знали и молчали, будет хуже. Ревизоры придут на завод. Ревизоры найдут расхождения. А расхождения ведут к Громову.

Убийство Савченко вскроется через финансовую дыру. Не напрямую — через неё.

Я перечитал текст трижды. Поправил одно предложение. Сложил, убрал под матрас рядом с тетрадью.

Утром показал Горелову.

Горелов читал долго. Стоял у окна, держал листок двумя руками. Читал — не быстро, как читают знакомое, а медленно, как читают что-то, в чём нужно понять каждое слово.

Потом сложил. Посмотрел на меня.

— Это не по правилам.

— Я знаю.

— Анонимное письмо в горком — это серьёзный шаг. Если найдут, кто написал…

— Не найдут. Отправлю из другого района, через почту. Почерк изменён.

Горелов смотрел на меня.

— Зачем менять почерк, если ты из детдома? Твой почерк нигде не зафиксирован в городских документах.

Я помолчал секунду. Он был прав — я не подумал об этом.

— Привычка, — сказал я.

— Привычка, — повторил Горелов медленно. Смотрел на меня с тем выражением, которое я уже хорошо знал. — Ладно. — Он вернул мне листок. — Я этого не видел.

— Понял.

— Воронов.

— Да?

— Это работает?

— Должно, — сказал я. — Горком не может позволить себе закрыть глаза на конкретные цифры. Если потом всплывёт — им хуже. Они пришлют ревизоров.

— Ревизоры найдут?

— Расхождения в плановых книгах — да. Я видел их сам. Там нельзя ошибиться.

Горелов кивнул. Взял папиросу, закурил. Посмотрел в окно.

— Когда отправишь?

— Сегодня. В обеденный перерыв.

— Хорошо, — сказал он. И ещё, не оборачиваясь: — Ты правильно делаешь.

Это было сказано тихо. Не похвала и не одобрение официальное — просто человек, который сказал, что думает.

Я убрал листок в карман.

Почтовое отделение на улице Мира работало до шести. В обед я поехал на автобусе — три остановки, чужой район, никого знакомого. Встал в очередь за марками. Купил конверт, надписал — «В горком КПСС города Краснозаводска, лично первому секретарю». Положил листок, заклеил. Опустил в ящик.

Всё.

Стоял у почтового ящика секунду. Смотрел на щель, через которую исчез конверт.

Теперь — ждать.

Горком отреагирует через неделю, может, две. Ревизоры выйдут на завод. Громов будет пытаться управлять ситуацией. У Ирины ещё есть время — она говорила три недели.

Письмо уйдёт по своему маршруту. Я пойду по своему.

Я вышел из почты. На улице было холодно — октябрь уже полностью вступил в права. Листья лежали ровным слоем на тротуаре, мокрые, прибитые ночным дождём.

Пошёл на автобусную остановку.

В субботу вечером Горелов позвонил.

— Воронов.

— Да.

— Завтра рыбалка. Ты обещал.

— Когда я обещал?

— Ты сказал «хорошо», когда я позвал. Это обещание.

Я подумал. Действительно, в конце гл.10 — точнее, в конце разговора в коридоре после Рябова — он что-то говорил про воскресенье. Я, кажется, кивнул.

— В котором часу?

— В шесть утра у меня. Улица Кирова, двадцать два. Знаешь?

— Найду.

— Оденься потеплее. На реке холодно.

— Горелов.

— Что?

— Рыба вообще будет?

— Рыба всегда будет. Вопрос только сколько. — Пауза. — Ты умеешь рыбачить?

— Нет.

— Научу.

Он положил трубку. Я стоял у коммунального телефона в коридоре и думал о том, что завтра в шесть утра буду на реке учиться рыбачить.

Нина Васильевна вышла из кухни — услышала разговор.

— Горелов?

— Он. На рыбалку позвал.

— Хорошо, — сказала она. — Рыбу привезёшь?

— Если поймаем.

— Если поймаете — я пожарю.

Горелов жил в хрущёвке — я нашёл сразу, дом стоял торцом к улице Кирова. Второй этаж, квартира восемь. Дверь открылась раньше, чем я постучал — он, видимо, слышал шаги на лестнице.

Горелов был в ватнике и резиновых сапогах, с термосом в руке. Посмотрел на меня — на пальто, на обычные ботинки.

— Сапог нет?

— Нет.

— Ноги промочишь.

— Доживу.

Он покачал головой, но не настаивал. Вышел, закрыл дверь.

— Жена не встала? — спросил я.

— Аня никогда не встаёт в шесть утра по воскресеньям, — сказал он. — Это единственный день, когда она спит до восьми. Я берегу эту традицию.

Мы пошли к машине — «уазик», стоял у подъезда. Горелов кинул в багажник два удилища, ящик с снастями, брезентовый мешок.

— Давно рыбачишь? — спросил я.

— Лет двадцать, — сказал он. — Отец научил.

— Отец жив?

— Умер в шестьдесят восьмом. Сердце.

— Извини.

— Ничего. — Он завёл машину. — Давно уже.

Мы ехали молча — через спящий город, через пустые улицы. Воскресное утро, шесть часов, темно ещё. Фонари горели, но редко. Изредка — пешеход, собака, кошка на подоконнике.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Как жена?

Он посмотрел на меня — коротко, потом обратно на дорогу.

— Хорошо. Работает в библиотеке. Читает много — это заразно от работы.

— Дети?

— Трое. Старший — Витька, семнадцать, скоро в армию. Средняя — Катя, четырнадцать, учится хорошо. Младший — Мишка, девять, хулиган.

— Мишка в честь кого?

— В честь тестя. Тот тоже хулиган был, — сказал Горелов и усмехнулся. — Говорю жене — в кого пошёл. Она говорит — в тебя.

Я смотрел на дорогу. Думал о том, что у Горелова — Аня, Витька, Катя, Мишка. Конкретные люди, конкретная хрущёвка. Реальная жизнь, со всеми её деталями. Это была другая вселенная, чем моя, — и одновременно очень понятная.

У меня была Зоя. Была Маша. Была квартира в Москве, которую я сейчас не мог представить так же ясно, как эту дорогу в темноте.

— Воронов, — сказал Горелов.

— Да?

— Ты сказал — есть дочь. Маша.

— Да.

— Где она?

Я молчал секунду.

— Далеко, — сказал я.

— Это ты уже говорил. — Пауза. — Я не настаиваю. Просто — если захочешь поговорить.

— Я знаю.

— Хорошо.

Мы замолчали. Город кончился, началось шоссе — прямое, с деревьями по обочинам. Октябрьские берёзы, голые уже, белые стволы в темноте.

Река была небольшой