Дело №1979 - Павел Смолин

— Воронка, так её называли местные. Горелов знал место: заросший берег, поваленное дерево над водой, тихая заводь. Мы вышли из машины, прошли метров сто по тропинке. Трава была мокрой — я почувствовал это через ботинки сразу.

— Говорил — промочишь, — сказал Горелов без злорадства.

— Говорил.

Он разложил снасти — быстро, привычными движениями. Достал из ящика удочку, оснастил. Протянул мне.

— Держи. Вот так. — Показал, как держать. — Бросаешь — вот это движение, плавное, не резкое. Поплавок должен лечь на воду без всплеска.

— Понял.

— Попробуй.

Я попробовал. Поплавок шлёпнул по воде с хорошим всплеском.

— Резко, — сказал Горелов.

— Я вижу.

— Ещё раз.

Я попробовал ещё раз. Лучше — поплавок лёг почти тихо.

— Вот, — сказал Горелов. — Теперь жди.

— Долго?

— Как пойдёт.

Мы стояли на берегу. Горелов закурил — первый раз за утро. Я смотрел на поплавок. Река была тихой — только лёгкое течение двигало поверхность, поплавок слегка качался.

Рассветало. Небо над берёзами светлело — не ярко, постепенно, как бывает в октябре. Туман над водой. Запах прелых листьев и чего-то речного.

Хорошо было. Неожиданно хорошо.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Спасибо, что позвал.

Он затянулся, посмотрел на воду.

— Ты давно не отдыхал, — сказал он. — Видно.

— Здесь отдыхают?

— Смотришь на воду — и голова пустеет. Это и есть отдых.

Я смотрел на воду. Голова не пустела — там крутились Зимин, Громов, Колосов, ревизоры. Но было немного лучше. Речная тишина работала — медленно, но работала.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Расскажи про себя. Как пришёл в угро.

Горелов помолчал. Потом — неожиданно — начал рассказывать.

Он вырос здесь, в Краснозаводске. Отец — рабочий на заводе, мать — учительница. После школы хотел в армию, но забраковали по зрению — минус два, незначительно, но достаточно. Пошёл в торговое училище, проработал год в магазине. Скучно было.

— В угро как? — спросил я.

— Сосед служил, позвал попробовать. — Горелов усмехнулся. — Я думал — скучнее торговли ничего нет. Оказалось, есть чем заняться.

— Двадцать лет уже.

— Двадцать один. С пятьдесят восьмого. — Он докурил, бросил окурок. — Аню встретил на третий год службы. Она тогда в школе работала, учительницей. Молодая была, серьёзная. — Пауза. — Сейчас тоже серьёзная. Только смеётся чаще.

— Счастливый.

— Наверное, — сказал он просто. — Я не думаю об этом часто. Просто живём.

Мы помолчали. Поплавок чуть дёрнулся — я напрягся — но это было течение, не рыба.

— Ты думал уйти? — спросил я.

— Куда?

— Из угро. В другое место.

— Нет, — сказал Горелов. — Ни разу. — Помолчал. — Это моё место. Я это понял ещё на первом деле. — Пауза. — У тебя будет так же.

— Откуда знаешь?

— Вижу. — Он взял своё удилище, проверил. — Ты работаешь не потому что надо. Ты работаешь потому что это твоё. Это видно сразу.

Я смотрел на воду.

Это твоё. Он сказал это так просто, без анализа. Просто наблюдение.

И он был прав. Это было моё — и в той жизни, и здесь. Двенадцать лет в угро, потом ещё здесь. Разные системы, разные методы, разные правила — а суть одна. Идти туда, куда другие не идут. Смотреть на то, на что другие закрывают глаза.

Это было моё. Просто теперь — здесь.

Поплавок нырнул резко. Я дёрнул — рефлекс.

— Подсекай! — сказал Горелов.

Я подсёк. Удочка согнулась, леска натянулась. Я тянул — осторожно, как показывал Горелов. Что-то сопротивлялось. Потом — не сопротивлялось. Я вытащил из воды небольшого окуня — красноватого, в полосочку, живого и злого.

— Вот, — сказал Горелов. — Первая.

Я держал окуня в руках. Он бился — сильно, испуганно. Маленький, грамм сто, наверное.

— Отпустить?

— Это тебе решать.

Я смотрел на рыбу. Потом положил в мешок с водой — Горелов его специально подготовил.

— Нина Васильевна обещала пожарить, — сказал я.

Горелов засмеялся — первый раз за утро, по-настоящему.

Мы рыбачили часа три. Поймали пятерых — я двух, Горелов троих. Небольшие, но настоящие. К десяти утра стало совсем светло и чуть теплее — октябрьское солнце, слабое, но всё же.

Горелов разлил из термоса чай — горячий, крепкий, с сахаром. Мы сидели на поваленном дереве, пили, смотрели на воду.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Ты двадцать один год работаешь. За это время — бывало что-то, чего не мог объяснить?

Он посмотрел на меня.

— В смысле?

— Ну, дело, которое не сходилось. Не по уликам — по логике. Что-то, что выходило за рамки привычного.

Горелов думал. Серьёзно, не отмахиваясь.

— Один раз, — сказал наконец. — В шестьдесят четвёртом. Нашли мужика в лесу — живой, без документов, без памяти. Вообще. Не амнезия, не травма — просто ничего не помнил. Как родился заново. — Пауза. — Мы его неделю держали, опрашивали. Ничего. Потом отправили в психиатрию.

— И что?

— Через год объявился его брат. Из другого города. Говорит — это мой брат, пропал три года назад. Узнали по шраму на руке. — Горелов взял кружку. — Но сам он так и не вспомнил ни братa, ни прошлую жизнь. Жил дальше — с нуля.

— Как жил?

— Нормально, говорят. Женился. Работал. — Горелов пожал плечами. — Просто другим человеком.

Я смотрел на воду.

— Это не объяснить? — спросил я.

— Медики говорят — объяснить. Диссоциативное что-то. Но я смотрел на этого человека — и мне казалось, что он не притворяется. Что он действительно новый.

Мы помолчали.

— Почему ты спрашиваешь? — спросил Горелов.

— Просто интересно.

— Просто, — повторил он. Смотрел на воду. — Воронов.

— Да?

— Я не знаю, кто ты, — сказал он ровно. — Я не знаю, откуда ты знаешь то, что знаешь. Почему ты думаешь так, как думаешь. — Пауза. — Но я знаю, что ты делаешь правильно. И что тебе можно доверять.

— Откуда знаешь?

— Потому что двадцать один год умею отличать, — сказал он просто.

Я смотрел на него. Он смотрел на реку.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что.

Он поднял удилище,