Дело №1979 - Павел Смолин

— Стараюсь.

— Стараться — это хорошо, — сказал Митрич. — Но иногда мало.

Мы помолчали. Допили пиво.

— Ботинки нашёл? — спросил Митрич.

— Ещё нет.

— Я говорил про рынок. На рынке есть один мужик — Семёныч. Торгует по субботам. У него бывает обувь хорошая, привозная. Скажи, что от меня.

— Спасибо.

— На здоровье. — Он встал, потянулся. — Иди домой, лейтенант. Поздно уже.

Домой я пришёл около девяти.

В коридоре пахло иначе — не едой, не обычным запахом коммуналки. Что-то аптечное, лёгкое.

Я остановился.

Из-за закрытой двери Нины Васильевны не было слышно ничего — ни телевизора, ни радио, ни движения. Это было нетипично. Она никогда не ложилась так рано.

Я постучал тихо.

Тишина.

Постучал ещё раз.

— Да, — сказал голос. Слабый, но слышимый.

— Нина Васильевна. Это я.

— Войди.

Я открыл дверь.

Она лежала в кровати — поверх одеяла, одетая, только без тапочек. Лицо красное, глаза блестящие. На тумбочке — стакан с водой, какая-то таблетка рядом.

— Что случилось?

— Простыла, наверное. — Голос хрипловатый. — С утра что-то не так было. К вечеру температура.

— Вы измерили?

— Тридцать восемь и три. Это ничего страшного.

— Врача вызвали?

— Нет. К чему зря беспокоить.

Я смотрел на неё. Семьдесят лет, температура тридцать восемь и три, лежит одетая поверх одеяла и говорит — «зря беспокоить».

— Вы ели сегодня?

— Утром. Потом не хотелось.

— Хорошо, — сказал я. — Подождите.

Я вышел, сходил на кухню. Нашёл в буфете чай, сделал — не крепкий, просто горячий. Нашёл мёд — небольшая баночка, стояла давно. Положил ложку в чай.

Вернулся, поставил перед ней.

— Пейте.

— Ты хлопочешь, — сказала она.

— Пейте.

Она взяла кружку — медленно, руки у неё были чуть дрожащими, что ли. Или это свет такой. Отпила.

— Спасибо, — сказала она.

— Завтра утром — врача вызову, — сказал я. — Не возражайте.

— Я не возражаю. — Пауза. — Просто неловко.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы меня кормили три месяца. Чините мне замки, лампочки объясняете. Молча. Без «неловко».

Она смотрела на меня — с тем выражением, которое я у неё видел редко.

— Это другое, — сказала она.

— Чем другое?

— Ты молодой. Я старая. Молодые должны кормить старых — это нормальный порядок.

— Нормальный порядок — это когда люди помогают друг другу, — сказал я. — Независимо от возраста.

Она смотрела на меня. Потом отпила ещё чай.

— Ты поспорил бы с моим мужем, — сказала она.

— Наверное.

— Он тоже спорил, — сказала она. — Не со мной — с жизнью. Говорил, что вещи должны быть устроены иначе. — Пауза. — Устроены они по-прежнему. Но разговаривать с ним было интересно.

— Расскажите про него.

Она посмотрела на меня — удивлённо.

— Сейчас?

— Вам всё равно не спать от температуры, — сказал я. — Расскажите.

Она подумала. Отпила чай.

— Он был из Саратова, — сказала она. — Приехал сюда ещё до войны, совсем молодым. Работал на заводе — не на Савченко, на другом, поменьше. Потом война. Он не воевал — бронь, специальность нужная. Это его тяготило. Говорил — все ушли, а я здесь.

— Стыдился?

— Не стыдился — переживал. Разница есть. — Она поставила кружку. — После войны пошёл в следствие. Говорил — хочу делать что-то правильное. Что-то, от чего польза конкретная.

— И была польза?

— Была. — Она помолчала. — Он закрыл несколько дел, которые другие не закрывали. Не громких — обычных. Кражи, хулиганство, одно убийство. — Пауза. — Говорил: маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Я слушал. Думал о том, что она рассказывает это мне — не случайно, не просто чтобы говорить.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Он был счастлив?

Она думала долго.

— Да, — сказала она. — Я думаю — да. Не всегда и не во всём. Но в том, что делал — да. — Пауза. — Это важно. Когда то, что делаешь — правильное. Тогда можно жить с этим.

Я смотрел на неё.

— Даже если трудно?

— Особенно если трудно, — сказала она. — Лёгкое — не запоминается. Трудное — остаётся.

Мы помолчали. За окном был тёмный октябрь, редкие фонари.

— Пейте чай, — сказал я. — Он остывает.

Она взяла кружку. Допила.

— Поставь на тумбочку ещё воды, — сказала она. — Ночью пить буду.

Я взял стакан, налил воды из графина в коридоре. Поставил.

— Таблетки?

— Выпила уже. Нет, больше не надо.

— Хорошо. — Я встал. — Если что-то ночью — стучите. Я услышу.

— Алёша.

— Что?

— Ты хороший человек, — сказала она. Тихо, как говорят что-то, в чём уверены давно.

Я молчал секунду.

— Вы мне уже говорили.

— Говорила. — Пауза. — Повторяю, потому что правда.

Я вышел, прикрыл дверь.

Постоял в коридоре секунду. Темно, тихо. Из-за двери Нины Васильевны — тишина. Из-за двери Геннадия — едва слышно телевизор.

Обычная советская коммуналка. Обычная ночь.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Ревизоры на заводе с утра. Горком сработал быстро — пять дней. Кто-то принял письмо всерьёз. Зимин?

Колосов — угроза семье в Кирове. Кто-то ходил вокруг дома. Предупредил жену.

Горелов — «ладно». Принял окончательно. Это важно.

Ляхов держится. Петрович держится. Колосов — вопрос.

Нина Васильевна болеет. Температура. Завтра врач.

Закрыл тетрадь. Лёг.

Думал о разговоре с Гореловым. О том, как он сказал «ладно» — одно слово, без объяснений. Принял что-то, чего не понял — но решил, что понимать необязательно. Достаточно — доверять.

Это был редкий тип человека.

Думал о Нине Васильевне. О том, что она говорит про Гришу, который хотел делать правильное. Маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Думал о Колосове — о семье в Кирове, о том, что кто-то ходил вокруг дома. Это мог быть случайный человек. Но скорее всего — нет.

Громов работал.

Умный, осторожный, привыкший устранять проблемы. Сейчас у него было несколько фронтов — ревизоры, следствие, свидетели. Человек с такими ресурсами мог давить по всем направлениям одновременно.

Но — Ляхов. Это было