Дело №1979 - Павел Смолин

— Хорошая, — сказал я.

Она кивнула — серьёзно, как кивают, когда это важно.

— Подожди.

Она встала — осторожно, но уверенно, температуры уже не было. Прошла на кухню. Я слышал, как она возится — что-то достала, что-то поставила.

Вернулась с тарелкой.

Оладьи. Небольшие, румяные, горячие — она, видимо, приготовила их раньше, разогрела. Рядом — стакан горячего чая и небольшая мисочка со сметаной.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы болели три дня.

— Я уже не болею. — Она поставила тарелку перед ним. — Ешь.

— Откуда вы…

— Горелов позвонил. Сказал — неделя была трудная. — Она села напротив. — Хорошие люди молча ходят в аптеку. Хорошие люди молча варят оладьи.

Я смотрел на неё.

— Это у вас принцип такой?

— Это у меня жизнь такая, — сказала она. — Ешь, пока горячие.

Я ел. Оладьи были хорошими — мягкими, со сметаной. Простая еда, но после четырёх дней в прокуратуре и казённом чае — правильная еда.

— Горелов позвонил, — сказал я.

— Позвонил. Сказал — лейтенант работал всю неделю, скажите ему, что так нельзя, пусть поест нормально.

Я мог представить, как Горелов это говорил. Коротко, без лишнего. Главное — передал.

— Нина Васильевна.

— М?

— Когда вы болели — я позвонил врачу. Утром, рано. Не потому что должен был. Просто — нужно было.

— Я знаю, — сказала она.

— Откуда?

— Потому что слышала, как ты звонишь. В коридоре. — Пауза. — И потому что знаю тебя уже почти два месяца.

Почти два месяца. Я считал — пятнадцатое сентября был первый день. Сейчас конец октября. Восемь недель.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Про Гришу вы рассказывали — «маленькое дело — это тоже дело». Я думал об этом всю неделю.

Она посмотрела на меня.

— Думал — и что?

— Он был прав.

— Конечно прав. — Она взяла кружку. — Он редко ошибался в таких вещах.

— В каких именно?

— В том, что важно, а что нет. — Пауза. — Большие дела — они видны всем. Про них пишут. О них говорят. А маленькие — никто не видит. Только тот, кто делает.

— И тот, для кого делают.

— Да. — Она допила чай. — Он говорил: справедливость — это не то, что на слуху. Это то, что конкретному человеку не дали его украсть. Или вернули. Или защитили. — Долгая пауза. — Один человек — это уже много.

Я думал о Сёмине. О Крюкове. О Зое из ЖЭКа. О Петровиче, который пять лет молчал. О Колосове, который оставил семью в Кирове ради показаний. О Ляхове, который два месяца не спал.

Один человек — это много. Несколько человек — это уже что-то.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Как вы держались всё это время? — Я не уточнял — она поняла. — После Гриши. Одна.

Она помолчала.

— Привыкаешь, — сказала она. — Я уже говорила тебе это слово.

— Говорили.

— Но привыкать — это не значит забывать. И не значит переставать. — Она смотрела на стол. — Это значит — учишься жить с этим рядом. Он всегда рядом. Просто тихо.

— Это тяжело?

— Иногда. — Пауза. — Но честно. Лучше, чем делать вид, что его не было.

Я смотрел на неё. Маленькая пожилая женщина с кружкой чая. Семьдесят лет — в этом городе, с этим человеком, потом без него. И дальше — одна, но с ним рядом. Тихо.

— Заканчивается что-то у вас, — сказала она вдруг.

Я поднял голову.

— Что заканчивается?

— Не знаю точно. Но вы стали другим за последние дни. — Она смотрела на меня внимательно. — Тихий. Сосредоточенный. Так бывает, когда дело к концу.

— Откуда вы знаете, как это выглядит?

— Гриша так же выглядел. Когда заканчивал дело — становился тихим. — Пауза. — Это не плохо. Просто — заметно.

Я молчал.

— Страшно? — спросила она.

— Немного, — сказал я честно.

— Это нормально. — Она встала, взяла тарелку. — Доедай. Стынут.

Я доел. Помыл за собой — она не возражала. Поставил тарелку на место.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье, Алёша.

Я пошёл к себе.

В комнате достал тетрадь. Написал:

Колосов, Ляхов, Петрович — все трое дали официальные показания. Кравцов принял. Ирина говорит — дело движется. Ходатайство Шахова отклонено.

Петрович приехал сам. «Раз уж начал — надо до конца».

Ляхов: «Вы пришли. Сами. Без бумаги. Это не работа. Это другое».

Я остановился. Смотрел на последнюю строку.

Потом написал ещё:

Нина Васильевна говорит — заканчивается что-то. Видит. Она всегда видит.

Гриша: «маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек».

Три свидетеля. Ирина держит. Горком ответит на запрос. Следующий шаг — скоро.

Закрыл тетрадь.

Лёг на кушетку. Смотрел в потолок — в трещину, которую знал наизусть.

Думал о трёх людях, которых видел на этой неделе. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой.

Разные — и сделали одно.

Думал о Нине Васильевне. О том, что Горелов позвонил ей. Не мне — ей. Потому что знал, что она поймёт. Потому что знал, что она сделает правильно.

Это был отдельный вид доверия. Горелов доверял мне — и доверял ей понять меня.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Скоро снег. Конец октября.

Следующий шаг — скоро. Ирина сказала.

Я закрыл глаза.

Глава 14

Колосов позвонил в понедельник.

Не мне — Горелову. Горелов пересказал коротко: Колосов не вернётся в город. Совсем. Уехал к семье в Киров — насовсем, нашёл там работу, жена согласна. Показания он дал, подписал. Больше ничего от него не требуется — по крайней мере, пока нет суда.

— Испугался, — сказал я.

— Испугался, — согласился Горелов. — Но показания — есть.

— Есть.

— Тогда — ладно.

Это было правдой. Колосов сделал главное — пришёл, сказал, подписал. То, что он уехал потом — его право. У него семья, дети, жена, которую кто-то наблюдал у дома. Он принял решение.

Я не осуждал.

Позвонил Ирине, сообщил. Она сказала — ожидаемо. Спросила: он вернётся на суд, если понадобится? Я не