Дело №1979 - Павел Смолин

— Ну да. Колосов возил. — Митрич посмотрел на меня. — Колосов же уехал?

— Уехал.

— Тогда кто-то другой везёт. Или сам.

— Он умеет водить?

— Не знаю. Наверное.

Я думал. Дача в Малиновке. Если Громов захочет исчезнуть — он может туда. Оттуда — другой дорогой до трассы, потом поезд, Москва.

— Митрич, — сказал я. — Если увидишь что-то про Громова — позвони.

— Куда?

Я написал номер.

— Туда.

— Хорошо. — Он взял бумажку. — Воронов.

— Что?

— Это заканчивается?

Я смотрел на него.

— Скоро, — сказал я.

— Хорошо, — сказал Митрич. — Потому что устал я уже про него слушать. Давно должно было закончиться.

Я ушёл.

В отдел вернулся к двум. Горелов сидел на месте, ждал.

— Дача в Малиновке, — сказал я. — Двадцать пять километров. Туда он едет, когда хочет исчезнуть.

— Когда исчезнуть — или когда подумать?

— Не знаю точно. Митрич не уточнял.

— Ладно. — Горелов встал. — Поедем смотреть?

— Нет смысла. Если он там — мы ничего не сделаем официально. Нечаев сказал — в пятницу.

— А если он оттуда уедет?

— Тогда перехватим.

— Как?

— На дороге. Или на вокзале. — Я сел за стол. — У него два варианта — поезд или машина. Поезд — через вокзал. Вокзал — один.

Горелов думал.

— Ты хочешь дежурить на вокзале?

— Нет. Я хочу, чтобы кто-то смотрел на вокзале. — Я смотрел на него. — У тебя есть знакомые там?

— Есть один. Дежурный по станции. Петька Сомов, мы вместе в школе учились.

— Позвони ему. Неофициально. Если Громов появится — пусть даст знать.

— Это нарушение.

— Это просьба знакомому, — сказал я. — Никаких бумаг.

Горелов смотрел на меня секунду. Потом взял трубку.

Четверг прошёл тихо.

Громов не появлялся на вокзале. Петька Сомов ничего не сообщал. Митрич тоже молчал.

Я работал обычные дела — рутина, протоколы, один выезд по хулиганству в Заречном. Горелов работал параллельно. Мы почти не разговаривали — просто были рядом, делали своё.

Вечером, перед уходом, Горелов сказал:

— Завтра в восемь. Будь готов.

— Буду.

Я шёл домой и думал о пятнице. Об обысках. О том, что Громов спокойный — Горелов видел это на заводе. Спокойный — значит, что-то есть. Либо план, либо уверенность. Либо уже ничего не может изменить.

Дача в Малиновке. Двадцать пять километров.

Если он решит исчезнуть — когда? Сегодня ночью? Утром, до обысков?

Я зашёл в коммуналку. Нина Васильевна была на кухне — читала, с кружкой. Подняла голову.

— Пришёл.

— Пришёл. Завтра рано уйду.

— Во сколько?

— В половину восьмого.

— Поставлю чайник в семь.

— Не надо, я сам.

— Поставлю, — сказала она. Это не было предложением.

Я сел за стол. Она налила мне чай — не спрашивая.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Завтра — то самое.

Она посмотрела на меня. Долго — с тем выражением, которое я у неё видел редко. Что-то тихое и серьёзное.

— Ты готов?

— Да.

— Тогда всё будет хорошо.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю, — сказала она просто. — Но так говорят. И иногда — правда.

Мы помолчали. Я пил чай. Она читала.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Спасибо.

— За что?

Я думал секунду. За что — за всё. За гречку в первый день, за котлеты, за картошку с грибами, за яблочный пирог, за оладьи. За то, что не задаёт лишних вопросов. За то, что читала Трифонова вслух. За настойку от ушиба. За «поберегитесь». За «хорошие люди молча ходят в аптеку».

За то, что рассказала про Гришу. За то, что живёт рядом и держит его в памяти тихо.

— Просто спасибо, — сказал я.

Она смотрела на меня.

— На здоровье, Алёша, — сказала она.

Я допил чай. Встал.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Пауза. — Ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Это она уже говорила. Но правила не терял от повторения.

Я пошёл к себе.

В комнате лёг, не раздеваясь сразу. Смотрел в потолок.

Трещина в потолке. Я знал её наизусть — от угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Потолок стал своим.

Думал о завтра. О Громове. О том, как он смотрел на меня в кабинете на заводе — спокойно, оценивающе. Умный человек. Привык устранять неудобное.

Завтра ему придётся встретить кое-что, что нельзя устранить. Три свидетеля. Финансовые документы. Ляхов с гликозидом.

Думал о Горелове — о том, что к нему подошли у подъезда. О том, что он пришёл утром и рассказал. О том, что сказал: не собираюсь отступать.

Думал о Маше. Восемь лет. Первый класс.

Думал о мальчике в магазине. Двенадцать копеек. Молоко.

Разные люди, разные истории. Все — живые. Все — реальные.

Маленькое дело — это тоже дело. За маленьким делом стоит живой человек.

Гриша был прав.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы. Ровно, методично.

Завтра в половину восьмого.

Глава 15

Ирина позвонила в восемь утра.

Я ещё не ушёл из дома — пил чай на кухне, Нина Васильевна уже встала, возилась у плиты. Телефон в коридоре зазвонил резко. Я вышел, снял трубку.

— Воронов.

— Это Савельева. — Голос ровный, но что-то в нём было другое. Не напряжение — сосредоточенность, как перед чем-то важным. — Обыски прошли.

— И?

— В кабинете Громова на заводе нашли тетрадь с параллельной бухгалтерией. Рукописную. За четыре года — суммы, даты, инициалы. — Пауза. — И три доверенности на имя Колосова Михаила Петровича. Нотариально заверенные.

Я молчал секунду.

— Это официальные вещественные доказательства.

— Да. Приобщены к делу. — Ирина говорила быстро, чётко. — Следствие имеет полный комплект: финансовые документы, показания трёх свидетелей, вещественные доказательства. Дело передаётся сегодня — официально, с сопроводительными бумагами.

— Громов знает?

— Его адвокат знает. Шахов получил уведомление час назад. — Пауза. — Воронов.

— Да?

— Я не знаю, что Громов сделает с этой информацией. Но вы понимаете, что он может сделать.

— Понимаю.

— Хорошо. — Трубка помолчала секунду. — Это было сложное дело. Вы сделали его правильно.

Она положила трубку. Я постоял