Дело №1979 - Павел Смолин

Во вторник утром Горелов пришёл с другим лицом.

Не испуганным — другим. Я видел это сразу — по тому, как он сел, как держал плечи. Что-то напрягало его с утра, и это что-то было неприятным.

Он налил себе чаю из общего чайника, сел. Смотрел в кружку.

— Горелов, — сказал я.

— М?

— Что случилось?

Он поставил кружку. Посмотрел на меня — прямо, без отведения взгляда.

— Вчера вечером ко мне подошли, — сказал он. — После работы. У входа в подъезд.

— Кто?

— Не знаю. Незнакомый человек. Сказал — Горелов Степан Иванович, вы работаете в угро. Я сказал — ну. Он сказал — вы понимаете, что ваша карьера зависит от правильных решений. Что некоторые дела лучше не трогать.

— Дословно?

— Примерно так. — Горелов взял кружку опять. — Потом ушёл. Я не успел ничего сказать.

Я смотрел на него. Громов работал через людей — всегда через людей, Митрич рассказывал. Никогда сам. Незнакомый человек у подъезда — это его метод.

— Ты испугался? — спросил я.

— Нет, — сказал Горелов. Быстро — и я понял, что это правда, а не демонстрация. — Удивился. У меня двадцать один год в угро. Ко мне ещё не подходили так.

— Значит, ты стал важным.

— Или ты стал, — сказал он. — А я рядом.

Я думал.

— Что ты сделал?

— Ничего. Зашёл домой. Аня спрашивала, всё ли нормально — я сказал, да, устал просто. — Он помолчал. — Утром решил тебе рассказать.

— Правильно.

— Воронов, — сказал он. — Я не собираюсь отступать.

— Я знаю.

— Я просто говорю тебе. Чтобы ты знал.

— Я знаю, — повторил я.

Мы помолчали. За окном было серое утро — ноябрь уже почти, небо плотное.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Тебе говорили не лезть.

— Говорили.

— И что?

Горелов поднял голову — посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел теперь иногда. Что-то сложное, в чём смешивались упрямство, усталость и что-то ещё, что я не умел назвать.

— Ничего, — сказал он. — Просто говорю, что говорили.

Мы смотрели друг на друга. Потом он взял кружку, допил чай. Встал.

— Пойдём работать, — сказал он. — Дел хватает.

Дел действительно хватало. Октябрь давал рутину — мелкие кражи, пьяные вызовы, жалобы, участковые. Всё то, что продолжалось независимо от Громова и ревизоров и следствия. Жизнь не останавливалась на большие дела.

Мы с Горелoвым разъехались по разным адресам. У него был вызов на Заречной — опять что-то по хулиганству. У меня — два адреса, несложных. Кража из магазина на Советской, потом — жалоба от жильцов дома на улице Кирова на подозрительного человека.

Кражу из магазина отработал быстро. Продавщица узнала вора — постоянный клиент, местный выпивоха, брал иногда и платил, иногда и нет. На этот раз не заплатил. Нашли его у соседнего дома — он ещё не успел уйти. Деньги не нашлись, но он сам вернул бутылку — целую, не открытую.

— Я только подержал, — сказал он.

— Видел я таких, которые «только подержали», — сказал я. — Пошли в отдел, объяснение напишешь.

На Кировой — жалоба о подозрительном — оказалось проще. Незнакомый мужчина стоял у дома несколько дней подряд, смотрел на окна. Жильцы написали участковому. Участковый переслал нам.

Я пришёл на адрес — поговорил с жильцами, потом прошёлся по кварталу. Мужчина стоял там же, у угла. Лет пятидесяти, в тёплой куртке. Смотрел на один из подъездов.

— Добрый день, — сказал я.

— Добрый.

— Документы есть?

Он достал. Местный — улица Победы, не отсюда. Кузнецов Анатолий Михайлович.

— Что делаете здесь?

Он помолчал. Потом сказал — тихо:

— Бывшая жена живёт. Дочка. Меня не пускают. — Пауза. — Вот стою.

Я смотрел на него. Немолодой мужчина у подъезда — смотрит на окна, надеясь увидеть дочку. Или хотя бы свет в её комнате.

— Сколько лет дочке?

— Восемь.

— Давно разведены?

— Три года.

— Решение суда по общению с ребёнком есть?

— Есть. Каждые выходные. Но она не даёт. — Он опустил голову. — Говорит — ребёнок не хочет. Ребёнок хочет, я знаю. Просто она говорит ему, что нельзя.

Я думал секунду. Это была не моя история, не мой уровень — это гражданское, семейное, суд и адвокаты. Я ничего не мог сделать официально.

— Кузнецов, — сказал я. — Стоять у подъезда — это не решение. Соседи пишут жалобы. Если продолжите — участковый составит протокол.

— Я ничего не делаю.

— Я знаю. Но так нельзя.

Он смотрел на подъезд.

— Тогда как?

Я молчал секунду. Потом сказал:

— Есть юридическая консультация на улице Советской. Бесплатная. Для граждан. Там помогут с документами — как обжаловать отказ в общении с ребёнком.

— Я пробовал.

— Пробовали один раз или несколько?

— Один.

— Попробуйте ещё. Система медленная, но работает. — Я смотрел на него. — Если имеете право видеть дочь — добивайтесь. Через суд. Не стоянием у подъезда.

Он кивнул. Не радостно — просто кивнул.

— Идите домой, — сказал я. — Сегодня — идите.

Он пошёл. Медленно, не оглядываясь. Я смотрел ему вслед.

Восемь лет дочке. Как Маше.

Я постоял минуту. Потом пошёл обратно в отдел.

Вечером, когда я возвращался домой, Зимин стоял у подъезда.

Не у чужого — у моего. Улица Строителей, четырнадцать. Стоял у ступеней, смотрел на улицу. Пальто, папка. Как всегда.

Я увидел его метров за двадцать. Остановился на секунду. Потом пошёл дальше — ровно, не меняя шага.

Он обернулся, когда я подошёл. Посмотрел на меня. Кивнул.

Я кивнул.

Он не сказал ничего. Я не сказал ничего.

Мы стояли рядом секунду — не больше. Потом он повернулся и пошёл по улице. Неторопливо, с папкой.

Я смотрел ему вслед. Думал.

Угроза или контроль — я всё ещё не знал. После набережной, после «делайте до конца» — контроль казался вероятнее. Но Зимин работал в системе, которая по умолчанию не была союзником. Одно не отменяло другого.

Он мог следить и одновременно не желать вреда. Это были разные вещи — и в советской системе они могли существовать параллельно.

Я вошёл в подъезд.