Дело №1979 - Павел Смолин

Нина Васильевна уже встала — после болезни она ходила осторожно, но ходила. Я зашёл, посмотрел на неё.

— Как?

— Нормально. — Она помешивала суп. — Сегодня вышла в магазин.

— Далеко?

— До угла. Хватило. — Обернулась. — У тебя опять лицо рабочее.

— Какое у меня лицо?

— Когда думаешь о работе — вот такое. — Она не показала какое, просто сказала. — Садись, поешь.

Я сел. Она налила суп — гороховый, густой. Хлеб. Чай.

Я ел молча. Думал о Зимине у подъезда. О Горелове, к которому подошли незнакомые люди. О Колосове, который уехал в Киров насовсем.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Если бы вы знали, что кто-то за вами наблюдает — как бы вы себя чувствовали?

Она подумала.

— Зависит от того, кто наблюдает.

— Как это?

— Ну, — она взяла кружку, — если наблюдает человек, который желает плохого — это одно. А если — тот, кому важно, что с тобой — это другое.

— Оба варианта неприятны.

— Неприятны, — согласилась она. — Но по-разному. — Пауза. — Когда Гриша работал — за ним тоже следили. Не всё время, но бывало. Он знал. Говорил — лучше знать, что следят, чем не знать.

— Почему?

— Потому что если знаешь — ведёшь себя правильно. Не потому что боишься, а потому что помнишь: ты не один.

Я думал об этом.

— Не один — это хорошо?

— Не один — это всегда хорошо, — сказала она просто.

Мы помолчали. Суп остывал — я не торопился.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Завтра может быть трудный день.

Она посмотрела на меня.

— Трудный как?

— Не знаю точно. Просто — чувствую, что что-то будет.

— Хорошо или плохо?

— Надеюсь, что хорошо.

— Тогда — готовься хорошо. — Она встала, убрала тарелку. — Ешь, ложись рано. Трудный день лучше начинать выспавшимся.

Практичный совет. Никаких лишних слов.

— Хорошо, — сказал я.

Я доел суп. Помыл тарелку. Пошёл к себе.

Утром в среду я зашёл в магазин на углу.

Там за хлебом стояла очередь — небольшая, человек шесть. Я встал. Ждал. Очередь двигалась медленно — продавщица разговаривала с каждым покупателем, это было неизбежно.

Передо мной стоял мальчик. Лет десяти — одиннадцати. Зимнее пальто, шапка набекрень, ранец за спиной — значит, до школы или после. В руках мял что-то.

Когда дошла его очередь, он подошёл к прилавку, положил деньги — монеты, мелкие. Продавщица пересчитала.

— Не хватает, — сказала она.

— Сколько?

— Двенадцать копеек.

Мальчик молчал. Смотрел на деньги — все монеты уже были на прилавке.

— У меня больше нет, — сказал он тихо.

— Тогда отойди, не задерживай.

Мальчик стоял. Не уходил.

— Что берёшь? — спросил я.

Он обернулся. Посмотрел на меня.

— Хлеб. — Пауза. — И молоко, если хватит.

— На хлеб хватает?

— Не знаю. Мама дала на хлеб. Но я думал, что молоко дешевле.

Я достал монеты. Положил на прилавок.

— Двенадцать копеек.

Продавщица посмотрела на меня, потом на монеты. Взяла. Отсчитала хлеб и пакет молока. Мальчик взял, посмотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он.

— На здоровье.

Он ушёл. Я купил свой хлеб, вышел на улицу.

Горелов уже ждал у отдела — курил у входа. Увидел меня, кивнул.

— Опоздал.

— На три минуты.

— Три минуты — это три минуты.

— У меня был срочный вопрос, — сказал я. — Двенадцать копеек.

Горелов посмотрел на меня. Потом — не спросил ничего. Просто кивнул.

— Нечаев ждёт, — сказал он. — Ирина позвонила. Что-то происходит.

Нечаев сидел за столом — прямой, серьёзный. Перед ним лежала тонкая папка.

— Садитесь.

Мы сели.

— Ирина Андреевна Савельева звонила час назад, — сказал он. — Следствие по делу Громова вышло на новый уровень. Горком запросил материалы у заводского архива официально — в рамках проверки по анонимному письму. — Пауза. — Материалы подтверждают расхождения. Существенные.

— Значит?

— Значит, следствие теперь имеет официальное основание для обысков. На заводе и в рабочем кабинете Громова. — Нечаев посмотрел на меня. — Это произойдёт послезавтра.

Послезавтра. Пятница.

— Громов знает?

— Официально — нет. Адвокат может догадываться. — Нечаев помолчал. — Есть риск, что попытается исчезнуть.

— Уехать?

— Да. У него есть связи в Москве. Если успеет туда — будет сложнее.

Я смотрел на Нечаева. Думал.

— Его нужно держать под наблюдением до пятницы, — сказал я.

— Именно. — Нечаев открыл папку. — Ирина уже распорядилась. Но она просила, чтобы наш отдел тоже был в курсе. — Он посмотрел на Горелова, потом на меня. — Вы оба — в курсе. Это неофициально. Официально — обыск в пятницу, не раньше.

— Если он попытается уехать до пятницы?

— Тогда — действуйте по ситуации, — сказал Нечаев. — В рамках своих полномочий.

Это была максимально размытая формулировка — и максимально точная. Он не говорил «задержите». Он говорил — действуйте.

— Понял, — сказал я.

— Хорошо. — Нечаев закрыл папку. — Идите.

В коридоре Горелов достал папиросу.

— Послезавтра, — сказал он.

— Да.

— Громов может попытаться уехать уже сегодня.

— Может. Если кто-то его предупредил.

— Адвокат.

— Адвокат. Или кто-то в горкоме. — Я думал. — Нужно знать, где он сейчас.

— Как узнать?

— Митрич.

Горелов посмотрел на меня.

— Митрич знает, где Громов?

— Митрич знает всё, — сказал я. — Или знает того, кто знает.

Горелов кивнул.

— Иди. Я здесь подожду.

Я вышел.

Митрич был дома — в этот час он всегда был дома, если не пил с кем-то. Открыл быстро.

— Воронов. Срочно?

— Срочно.

— Зайди.

Я зашёл. Митрич смотрел на меня — серьёзно, без шуток.

— Громов Валентин Сергеевич, — сказал я. — Где он сейчас?

— Это зачем?

— Нужно.

Митрич думал секунды три.

— У него кабинет в горкоме и кабинет на заводе. На заводе сейчас ревизоры, он туда не ходит. В горкоме — может. — Пауза. — Есть ещё дача. В Малиновке. Туда он ездит, когда хочет исчезнуть.

— Малиновка — это далеко?

— Двадцать пять километров. По шоссе — полчаса.

— Он туда ездит