Дело №1979 - Павел Смолин

— Да.

— Это опасно.

— Ждать тоже опасно. Если он будет ждать — найдёт способ закрыть дело снова. А если начнёт действовать — сделает ошибку.

Горелов долго молчал. Потом достал папиросу, закурил.

— Ты слишком умный для лейтенанта первого года, — сказал он.

— Второго, — поправил я.

— Для второго тоже.

Мы помолчали. В кабинете было тихо — только Маша печатала за стеной, методично, как всегда.

— Степан Иванович, — сказал я.

— М?

— Ты говорил с Гореловым про Крюкова.

Горелов посмотрел на меня.

— Нечаев вчера сказал, что рапорт принят. Крюков отстранён. Дело о ненадлежащем исполнении служебных обязанностей передано в управление.

— Хорошо. — Я помолчал. — Сёмин как?

— Под стражей. Сидит, ждёт суда. — Горелов затянулся. — Адвокат у него плохой, государственный. Много не получит, но получит.

— Жена что?

— Приходила. Плачет. Говорит, не хотела этого.

— Никто не хочет, — сказал я. — Просто не останавливают вовремя.

Горелов посмотрел на меня с тем выражением, которое я у него видел уже несколько раз — когда он слышал что-то, что ему одновременно нравилось и немного беспокоило.

— Пойдём, — сказал он. — Крюкова надо официально допросить про три заявления. Пока он ещё в отделе — его завтра забирают в управление.

Я встал.

Крюков сидел в комнате для допросов — той самой, где три дня назад сидел Колосов. Маленький, обрюзгший, в расстёгнутой форме. Смотрел в стол. Когда мы вошли — поднял голову, посмотрел на меня.

— Это ты приходил, — сказал он.

— Я.

Горелов сел сбоку с блокнотом. Я сел напротив.

— Крюков Сергей Николаевич, — сказал я. — Мы уже с вами разговаривали неофициально. Теперь официально. Расскажите про три заявления от гражданина Ферапонтова на его соседа Сёмина.

— Я уже рассказал.

— Расскажите ещё раз. Для протокола.

Он смотрел на стол.

— Сёмин платил мне. — Голос ровный, безжизненный — человек, у которого кончились силы держаться. — Каждый месяц приходил, давал три рубля. Я заявления прятал.

— Три рубля в месяц, — повторил я.

— Да.

— За три года — сто восемь рублей.

Он не ответил.

— Ферапонтов умер, — сказал я.

— Знаю.

— Сёмин, может быть, не убил бы его — если бы заявления были рассмотрены. Если бы его наказали вовремя. Если бы вмешались.

— Я не знал, что убьёт.

— Нет. Не знали. — Я смотрел на него. — Вы знали, что он бьёт. Вы знали, что человек пишет заявления. Вы взяли деньги и ушли.

Он молчал.

— Крюков, — сказал я. — Я не кричу. Я не угрожаю. Я прошу вас понять одну вещь.

Он поднял голову.

— Три рубля в месяц, — сказал я тихо. — Это была цена человека. Вы оценили его в три рубля.

Долгое молчание.

Горелов писал.

— Больше нечего добавить? — спросил я.

— Нечего.

— Хорошо.

Я встал, пошёл к двери. Остановился.

— Подпишите протокол.

Крюков взял ручку. Подписал. Не читая — просто поставил подпись.

Мы вышли в коридор. Горелов закрыл дверь, посмотрел на меня.

— Три рубля, — сказал он.

— Да.

— Ты это специально сказал.

— Хотел, чтобы он понял.

— Понял, думаешь?

Я подумал.

— Нет, — сказал я честно. — Наверное, нет. Но попробовать стоило.

Горелов кивнул. Мы пошли по коридору.

— Дело «Соседи» закрыто, — сказал он. — Нечаев утром подписал.

— Хорошо.

— Рапорт по Крюкову уходит в управление.

— Тоже хорошо.

Мы дошли до лестницы. Горелов остановился.

— Воронов.

— Да?

— Ты сегодня сделал два трудных дела. — Он помолчал. — Это хорошо.

Это было сказано просто — без лишнего, без торжественности. Просто сказал, как есть.

— Спасибо, — сказал я.

В половину пятого меня вызвал Нечаев.

Я ожидал чего-то похожего на утренний разговор. Но Нечаев был другим — не усталым, а сосредоточенным. Закрыл дверь, когда я вошёл.

— Садись.

Я сел.

— Тебя хочет видеть замначальника горотдела, — сказал он. — Полковник Рябов. Завтра в десять.

— По какому поводу?

— По поводу «некорректного поведения при работе с гражданами». — Нечаев смотрел на меня прямо. — Это Громов. Он позвонил сегодня после обеда.

Быстро. Я пришёл к нему утром, в полдень он уже звонил.

— Понял, — сказал я.

— Воронов, — сказал Нечаев. — Рябов будет давить. Он не злой человек, но он понимает, откуда дует ветер. Молчи и кивай.

— Это вы мне советуете?

— Это я тебе говорю, — сказал Нечаев. — Молчи и кивай. Выйдешь из кабинета — делай что считаешь нужным. Но в кабинете — молчи и кивай.

Я смотрел на него. Крупный мужик с залысиной и усами, портрет Брежнева за спиной. Человек, который провёл в системе больше двадцати лет и знает, как она работает.

— Хорошо, — сказал я.

— Иди.

Я встал. У двери остановился.

— Нечаев.

— Что?

— Спасибо.

Он посмотрел на меня. Ничего не сказал. Я вышел.

Домой шёл пешком — специально, чтобы подышать. Осенний воздух, листья под ногами, уличные фонари уже горели. Улица Строителей была тихой в это время.

Думал о завтрашнем разговоре с Рябовым. Молчать и кивать — это правильно. Не потому что трушу, а потому что такие разговоры ничего не решают. Это спектакль для Громова — чтобы показать, что давление работает. Если я буду молчать и кивать — Громов получит то, что хочет внешне, но ничего не изменится по существу.

Думал о конверте. О стакане с водой. О том, что Громов знает, что мы знаем.

Что он сделает дальше?

Два варианта. Первый — попытается убрать свидетелей. Колосов в Кирове, Петрович в деревне — они в относительной безопасности, но не абсолютной. Второй — попытается закрыть дело политически, через горком, через управление, выше.

Первое — опасно. Второе — медленно и не гарантировано.

Умный человек выберет второе. Но испуганный — может выбрать первое.

Громов испугался? Нет. Но задумался — это я видел. Стакан с водой его задел.

Нужно поговорить с Ириной. Предупредить её.

В коммуналке в коридоре пахло чем-то сладким — варенье, что ли. Нет, не варенье — яблочный пирог. Я прошёл на кухню.

Нина Васильевна стояла у плиты, вынимала из духовки противень. Обернулась.

— Пришёл. Вовремя — пирог только вышел.