Дело №1979 - Павел Смолин

не торопилась. Убирала за стойкой, когда народ разошёлся. Сомов где-то читал, что буфетчицы в советских учреждениях знали всё про всех — потому что люди едят и говорят, едят и слушают. Галя, кажется, слушала много, но не пересказывала. Это я ценил.

— Устал? — спросила она.

— Вчера был длинный день.

— Но хороший?

— Хороший.

Она улыбнулась — легко, без повода. Протянула через стойку ещё одну булочку.

— Бери.

— Спасибо.

Мы помолчали. Не неловко — просто тихо.

— Ты всегда такой серьёзный? — спросила она.

— Не всегда, — сказал я.

— Тогда когда не серьёзный?

Я подумал.

— Когда нечего расследовать, — сказал я.

Она засмеялась — негромко, искренне. Хороший смех — не для того, чтобы понравиться, просто смешно ей было.

— У вас что, всегда есть что расследовать?

— Почти всегда.

— Тогда я понимаю, почему серьёзный.

Столовая опустела совсем. Она выключила свет за стойкой, вышла — в зал, как будто просто пройти. Остановилась рядом.

— Ты надолго здесь? — спросила она.

— Пока не знаю.

— Понятно.

В конце дня, когда я уже собирался домой, зашёл в столовую — выпить чаю, голова гудела. Галя заканчивала смену — мыла посуду за стойкой, в зале было пусто. Посмотрела на меня, когда я сел.

— Поздно.

— День был длинный.

— Вижу. — Она вытерла руки, вышла из-за стойки. Села напротив. — Чай?

— Чай.

Она принесла две кружки — себе тоже. Мы сидели молча. Столовая пустая, свет приглушённый — начальник уже ушёл, оставалась только она с ключами.

— Ты надолго здесь? — спросила она.

— Пока не знаю.

— Понятно. — Пауза. — Мне ещё убраться надо. Если хочешь — подожди.

— Подожду.

Это было просто. Без лишних слов, без расчёта. Просто двое усталых людей в конце длинного дня, которым не хотелось идти домой прямо сейчас.

Глава 6

Утром я проснулся раньше будильника.

Лежал и смотрел в потолок — в трещину, которую уже знал как свою. За стеной тикали часы Нины Васильевны. В коридоре было тихо. Октябрь уже добрался до города по-настоящему — за окном серело медленно, неохотно, как будто свет не хотел возвращаться.

Думал о Громове.

Он знает. Ирина открыла дело вчера вечером — сегодня утром он уже знает. Такие люди узнают быстро, у них есть источники. Он умный и осторожный — значит, уже что-то делает. Не паникует — такие не паникуют. Думает.

Вопрос: что именно?

Встал, оделся. На кухне было пусто — Нина Васильевна ещё не вставала. Я поставил чайник, нарезал хлеб, достал масло. Позавтракал стоя, глядя в окно на серый двор.

В половину восьмого в коридоре зазвонил коммунальный телефон. Я вышел, снял трубку.

— Воронов.

— Это Горелов. — Голос напряжённый. — Слушай, не езжай сразу в отдел. Подойди сначала ко мне — к подъезду. Нечаев хочет нас обоих, но сначала нужно поговорить.

— Что случилось?

— Звонили из горкома. Ночью ещё, часов в одиннадцать.

Я помолчал секунду.

— Уже иду.

Горелов ждал у входа — курил, смотрел на улицу. Увидел меня, кивнул. Мы вошли вместе, поднялись на второй этаж.

Нечаев сидел за столом — в форме, хотя обычно до девяти ходил в штатском. Это говорило кое-что о том, как прошла его ночь. Лицо ровное, но усталое.

— Садитесь, — сказал он.

Мы сели.

— Вчера вечером мне позвонил Борис Николаевич Фомин, — сказал Нечаев. — Это первый секретарь горкома. Лично. — Пауза. — Он сказал, что дело Савченко было закрыто как несчастный случай, что прокуратура действует с превышением полномочий и что горотдел не должен был инициировать расследование.

Горелов смотрел в стол. Я смотрел на Нечаева.

— Официально, — продолжил Нечаев, — дело Савченко с сегодняшнего дня закрыто. Я подписал соответствующую бумагу.

Молчание.

— Неофициально, — сказал он тем же тоном, — я ничего не знаю о том, что происходит в нерабочее время с документами, которые хранятся не в моём сейфе.

Я смотрел на него. Он смотрел куда-то в сторону окна.

— Понял, — сказал я.

— Горелов?

— Понял, — сказал Горелов.

— Хорошо. — Нечаев взял ручку, открыл папку. — Идите работайте.

Мы встали. У двери Нечаев сказал, не поднимая головы:

— Воронов.

— Да?

— Будьте аккуратны.

Это было всё. Но этого было достаточно.

В коридоре Горелов остановился, достал папиросу.

— Понял, что он сказал?

— Понял.

— Делаем без бумаг. Всё, что у нас есть — у Ирины. Туда они не сунутся — это прокуратура, другое ведомство. — Горелов прикурил. — Наша задача — дать ей достаточно, чтобы она могла работать дальше.

— У неё уже есть показания Колосова.

— Это хорошо. Нужно больше.

— Сегодня я еду к Громову, — сказал я.

Горелов посмотрел на меня.

— Зачем?

— Посмотреть на человека.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Он поймёт, что ты копаешь.

— Он уже понял. Смысла прятаться больше нет.

Горелов курил и думал. Потом сказал:

— Хорошо. Я поеду к Петровичу — возьму показания официально для Ирины. Ты — на завод. В три встречаемся здесь.

— Договорились.

— И, — он посмотрел на меня, — если что-то пойдёт не так — звони.

— Из чего? — спросил я. — На заводе нет телефона-автомата.

— Найди.

Он ушёл. Я стоял в коридоре и думал о том, что сейчас пойду смотреть на человека, который, скорее всего, убил. Просто посмотреть. Понять, как он работает. Что он будет делать дальше.

Это была разведка. Не более.

Завод «Красный металлург» выглядел так же, как три недели назад — длинные кирпичные корпуса, трубы, проходная с красной звездой. Вохровец посмотрел на удостоверение, позвонил куда-то. Подождал. Кивнул.

— Громов Валентин Сергеевич в плановом отделе. Второй этаж, кабинет восемь.

Я шёл по коридору завода — длинному, с трубами вдоль потолка, с запахом масла и металла. Рабочие расступались — форма делала своё дело. Поднялся на второй этаж, нашёл восьмой кабинет.

Постучал.

— Войдите.

Кабинет был просторным — для советского заводского кабинета очень просторным. Большой стол, два телефона, шкаф с папками. Портрет Брежнева, разумеется. На подоконнике — горшок с фикусом, ухоженным, листья блестят. Кто-то за ним ухаживает.

Громов стоял у окна — спиной ко мне, смотрел на заводской двор. Обернулся, когда я вошёл.