Дело №1979 - Павел Смолин

— Духовка нормально греет?

— Нормально. — Она поставила противень на подставку. — Сегодня хорошо.

— Хорошо — редко?

— Иногда перегревает. Я уже привыкла делать скидку.

— Посмотрю после пирога.

— После пирога, — согласилась она.

Она нарезала пирог, поставила передо мной тарелку. Яблочный, с корицей — запах был такой, что я про всё забыл на секунду. Просто сидел и нюхал.

— Ешь, — сказала она.

Я ел. Пирог был хорошим — тесто мягкое, яблоки кислые, корица в меру. Нина Васильевна пила чай и смотрела в окно.

— Что-то случилось сегодня, — сказала она.

— Много чего случилось.

— Что-то важное.

— Да, — сказал я. — Важное.

Она не спрашивала что. Просто констатировала — я замечал это уже не первый раз. Она умела видеть состояние человека без слов.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы боялись когда-нибудь? За мужа — когда он работал.

Она помолчала.

— Боялась, — сказала она. — Всегда боялась. Это нормально.

— Как с этим жить?

— Привыкаешь, — сказала она просто. — Не к страху — к его присутствию. Он есть, и ты есть. Рядом. — Пауза. — Страх — это не плохо. Плохо — когда он останавливает.

Я думал об этом. Про Громова, про завтрашний разговор с Рябовым, про то, что всё только начинается.

— Меня завтра будут давить, — сказал я. — Официально.

— Будешь молчать?

— Да.

— Это правильно. — Она допила чай. — Молчание — это не слабость. Это иногда единственный умный ответ.

Я посмотрел на неё. Она смотрела в окно — спокойно, как смотрят на что-то привычное.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил я.

— Прожила семьдесят лет, — сказала она. — Кое-что набралось.

Я доел пирог. Взял инструменты, полез смотреть духовку. Нашёл проблему быстро — регулятор температуры был немного смещён, контакт плавал. Подтянул, выставил правильно.

— Проверьте завтра.

— Проверю, — сказала она.

Я убрал инструменты. Встал.

— Спокойной ночи, Нина Васильевна.

— Спокойной ночи, Алёша. — Пауза. — Всё будет хорошо.

Она сказала это просто — не для того, чтобы успокоить. Просто сказала, как думала.

Я не знал, будет ли всё хорошо. Но мне было приятно, что кто-то так думает.

В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Завтра — Рябов. Громов ждёт ответного хода. Ирину надо предупредить.

Я лежал и думал о стакане с водой. О том, что Громов задержался на долю секунды, когда я об этом сказал. Задержался — и взял себя в руки. Быстро, профессионально. Но задержался.

Это что-то значило.

Человек, который убивает аккуратно и методично, привыкает к тому, что концы спрятаны. Когда оказывается, что один конец всё-таки нашли — пусть маленький, пусть незначительный — что-то меняется. Не страх. Пересмотр.

Он пересматривает. Оценивает, насколько серьёзно.

Я был для него лейтенантом второго месяца — молодым, неопытным, которого можно закрыть через Рябова или горком. Но стакан с водой — эту деталь знали только те, кто был в кабинете. Значит, либо кто-то из этих людей говорит. Либо — более неприятный вариант — кто-то работает против него с самого начала.

Громов теперь думает о том, кто именно.

Это давало время. Пока он думает — он не действует.

Мало времени, но всё же.

Я закрыл глаза.

За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.

Глава 7

Рябов принял меня ровно в десять.

Кабинет у него был больше, чем у Нечаева — и обставлен иначе, с претензией. Два телефона, один из которых, судя по цвету, был прямой линией куда надо. Стол полированный, без единой бумаги сверху — или убрал перед разговором, или никогда не работает здесь по-настоящему. Портрет Брежнева. Портрет Ленина. Между ними — грамота в рамке, я не разглядел за что.

Рябов был крупным мужиком лет шестидесяти, с красным лицом и тяжёлыми руками. Голос у него оказался неожиданно мягким — такой голос бывает у людей, которые давно научились говорить так, чтобы слова звучали разумно независимо от содержания.

— Воронов Алексей Михайлович, — сказал он, не глядя в бумаги. Знал уже. — Лейтенант, второй месяц службы.

— Так точно.

— Садитесь.

Я сел. Он не сел — остался стоять у окна. Смотрел на меня сверху вниз. Это был приём — я знал его ещё с той жизни. Доминирование через пространство.

— Алексей Михайлович, — сказал он, — мне поступила жалоба. От гражданина Громова Валентина Сергеевича. Он утверждает, что вы посещали его на рабочем месте без официального основания, задавали вопросы, не относящиеся к вашей компетенции, и позволили себе высказывания, которые он расценил как угрозы.

— Я не угрожал.

— Он расценил.

— Это его право.

Рябов посмотрел на меня. Что-то чуть изменилось в его лице — не раздражение, скорее интерес. Люди, которые молча кивают, реагируют иначе.

— Дело Савченко официально закрыто, — сказал он. — Это решение принято на соответствующем уровне.

— Понимаю.

— Тогда почему вы продолжаете по нему работать?

— Я не продолжаю, — сказал я. — Я посетил гражданина Громова в рамках текущих вопросов.

— Каких именно?

— Рабочих.

Рябов смотрел на меня долго. Я смотрел чуть выше его левого плеча — не в глаза, но и не в сторону. Нейтральная зона.

— Воронов, — сказал он наконец. — Вы молодой специалист. У вас есть перспектива. Я хочу, чтобы вы понимали: определённые вещи в нашей работе требуют осторожности. Не все дела, которые кажутся нам важными, действительно таковы. Иногда правильное решение — это закрыть страницу и двигаться дальше.

Это было сказано мягко, почти по-отечески. Человек, который желает тебе добра. Именно поэтому было неприятнее, чем если бы кричал.

— Понимаю, — сказал я.

— Хорошо. — Он чуть расслабился. — Я рассчитываю, что вы проявите благоразумие.

— Постараюсь.

— Вот и отлично. — Он сел наконец, взял ручку. — Жалоба Громова будет рассмотрена в рабочем порядке. Если подобных инцидентов больше не будет — думаю, мы её закроем. Вы свободны.

Я встал.

— Рябов Михаил Андреевич, — сказал я.

Он поднял голову — удивлённо, что я знаю его имя-отчество.

— Спасибо за разговор.

Повернулся и вышел.

Горелов ждал в коридоре — у окна, курил, смотрел на