Дело №1979 - Павел Смолин

финансовые документы. Показания Людмилы — что он боялся Громова. Показания Геннадия — разговор в кабинете. Косвенные показания Петровича — схема существовала.

Не хватает: официальное вскрытие — тело уже в морге, можно запросить экспертизу, но нужно основание. Прямые показания по убийству — Колосов знает больше всех, но пока не говорит.

Для Савельевой к среде — нужно хотя бы одно официальное показание и запрос на экспертизу.

Три дня.

Я убрал бумаги, вернул конверт Горелову.

— Завтра идём к Колосову, — сказал я.

— Он не скажет.

— Посмотрим.

По дороге домой я зашёл в продуктовый — «стекляшку», как её называли местные. Взял хлеб, молоко, кусок сыра. Постоял в очереди семь минут — уже без раздражения, я замечал это всё чаще. Советская очередь перестала меня раздражать. Это было тревожным признаком адаптации.

На кассе стояла девушка лет двадцати пяти — кассирша, рыжеватая, с быстрыми руками. Пробила товар, назвала сумму.

— Сдачи нет, — сказала она привычно.

— У меня точно, — сказал я.

Она удивлённо посмотрела на меня — видимо, это было редкостью.

Вышел на улицу. Темнело. Нёс авоську — советская авоська, сетка, я её уже не замечал — и думал о Савельевой.

Умная, жёсткая, работает по правилам. Три дня дала не потому что добрая — потому что увидела, что есть основание. Маленькое, неофициальное, но есть. Такие люди не дают времени из жалости.

Это значило, что она нам — не враг. Пока.

Дома на кухне горел свет.

Нина Васильевна сидела за столом и читала. Обернулась, когда я вошёл.

— Пришёл.

— Пришёл. — Я поставил авоську на стол, начал разбирать. — Что-нибудь надо починить?

Она посмотрела на меня с выражением, которое я у неё уже знал, — смесь удивления и чего-то похожего на тепло.

— Лампочка в коридоре опять, — сказала она. — Та, что ты менял месяц назад. Плохие лампочки стали делать.

— Есть запасная?

— В тумбочке в коридоре.

Я нашёл лампочку, встал на табурет, вкрутил. Свет в коридоре загорелся ровным жёлтым светом. Слез, убрал табурет на место.

Нина Васильевна уже ставила чайник.

— Садись.

Я сел. Она достала из буфета блюдце с печеньем — обычным советским, круглым, с дырочкой посередине.

— Как работа? — спросила она, не глядя.

— Три дня, — сказал я.

— Что три дня?

— Три дня на то, чтобы доказать одну вещь. Если не докажем — дело закроют.

Она поставила чашку передо мной, села напротив.

— Докажешь?

— Не знаю.

— Но будешь стараться.

— Да.

Она кивнула. Взяла печенье, откусила.

— Мой муж говорил: в этой работе главное — не результат. Результата можно не добиться. Главное — что ты всё сделал правильно.

— Это утешение для проигравших, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Нет, — сказала она спокойно. — Это понимание того, что ты контролируешь, а что нет. Результат — не всегда твой. Твои действия — всегда твои.

Я подумал. Она была права — в каком-то смысле. В другом смысле я с этим не соглашался, но спорить не стал. Просто пил чай и думал.

— Вы знаете про завод что-нибудь ещё? — спросил я наконец. — Не Геннадий — сами.

Она чуть подняла голову.

— Я не спрашивала тебя, откуда ты знаешь про Геннадия.

— Он рассказал мне.

— Я так и думала. — Она отставила чашку. — Что я знаю. Мой муж работал там в пятидесятых — я это говорила. Потом перешёл в другое место, потому что не нравилось, как там становилось. Говорил: заводу нужны инженеры, а туда идут люди с портфелями. — Пауза. — Это было в пятьдесят шестом. С тех пор, думаю, стало хуже.

— Про Громова что-нибудь слышали?

Она помолчала — чуть дольше, чем обычно.

— Слышала. Не много. Говорят, человек неприятный. Умный, но неприятный.

— Это всё?

— Этого мало?

— Нет, — сказал я. — Достаточно.

Мы помолчали. Чайник снова закипел — она встала, долила кипятку в чайник. Я смотрел на её руки — быстрые, привычные, знающие каждый предмет на этой кухне.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Спасибо за ужин. И вообще.

Она обернулась, посмотрела на меня с тем выражением, которое трудно было описать словами. Не сентиментальным — скорее, спокойным. Знающим.

— На здоровье, Алёша.

В комнате я лёг на кушетку, закинул руки за голову.

Три дня.

Колосов завтра. Петрович — позвонит или нет. Савельева в среду.

Думал о Громове — о том, как он выглядит в моём воображении. Я его ещё не видел — только слышал. Лощёный, осторожный, умный. Никогда ничего напрямую. Такие люди неуязвимы, пока вокруг них все боятся. Стоит одному перестать бояться — и цепочка рвётся.

Петрович, возможно, перестанет бояться. Колосов — не знаю.

Я думал об этом и не заметил, как заснул.

Снилась Маша — первый раз здесь приснилась. Она стояла на какой-то улице и смотрела на меня, и что-то говорила, но я не слышал через стекло, которое было между нами. Стучал в стекло — оно не разбивалось. Она говорила и говорила, и я не слышал ничего.

Проснулся в темноте, резко.

Лежал и смотрел в потолок — в трещину, которую уже знал наизусть.

Маша.

Думал о ней просто — без надрыва, без острой боли. Просто думал. Она была там, в другом времени, в другой жизни. Ей восемь лет, она у Зои, она в порядке. Она не знает, что я здесь. Она думает, что меня нет.

Это было правдой и неправдой одновременно.

Повернулся на бок. Закрыл глаза снова.

За стеной что-то тихо тикало — часы у Нины Васильевны, я уже знал этот звук. Ровный, методичный. Хорошие часы.

Заснул.

Утром был студент.

Горелов напомнил, когда я пришёл в горотдел: родители Бритвина — снова. В третий раз за две недели. Горелов их уже два раза отправлял ждать.

— Займись, — сказал он. — Всё равно их надо принять.

— Хорошо.

Бритвины — мать и отец — оказались обычными советскими людьми средних лет. Мать — в пальто, с платком, тихая. Отец — крупный, красный, из тех людей, которые говорят громко, потому что думают, что это придаёт словам вес.

— Мы уже второй раз приходим! — сказал он с порога.

— Третий, — поправил я. — Садитесь.

Они сели. Я взял блокнот.

— Когда